Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 73)
Ничто не препятствовало нашему путешествию. Нам ничего не стоило уворачиваться от немногих льдин, увлекаемых течением в юго-западном направлении со скоростью четверть мили в час: шхуна обгоняла их играючи. Невзирая на довольно-таки крепкий ветерок, Джэм Уэст велел распустить верхние паруса, и «Халбрейн» скользила теперь по лениво плещущемуся морю, подобно пушинке. Нам ни разу не пришлось наблюдать айсбергов, замеченных в этих широтах Артуром Пимом, оценившим их высоту в сотню саженей – при том, что они находились в состоянии стремительного таяния. Не столкнулись мы и с туманами, столь затруднявшими плавание «Джейн». Нам не пришлось страдать ни от зарядов снега и града, трепавших «Джейн», ни от резких снижений температуры, грозящих матросам обморожением. Лишь изредка мимо нас проплывали широкие льдины, откуда на нас меланхолически взирали пингвины, похожие на туристов на увеселительной яхте, и черные тюлени, напоминавшие на фоне белоснежного льда раздувшихся пиявок. Над нами без устали кружили качурки, разнообразные буревестники, гагары, поганки, крачки, бакланы и альбатросы цвета сажи, обитающие только в высоких широтах. На поверхности моря нежились крупные медузы нежнейших расцветок, раскрывшие свои колокола. Среди рыб, которых любители, каких собралось на шухне немало, могли добывать в большом количестве и с помощью лески, и острогой, я упомяну лишь представителей семейства корифеновых – примечательных созданий, напоминающих гигантских дорад, длиною фута в три, обладающих очень вкусным мясом.
Наутро после безмятежной ночи, когда ветер почти утих, ко мне подошел боцман, чья ухмыляющаяся физиономия и радостный голос выдавали человека, нисколько не озабоченного трудностями жизни.
– Доброе утро, мистер Джорлинг! – приветствовал он меня. Кстати, в это время года люди, забравшиеся в столь высокие широты, только и могли пожелать друг другу, что «доброго утра», ибо вечера не существовало вообще – ни доброго, ни дурного.
– Доброе утро, Харлигерли! – отвечал я, радуясь возможности переброситься словечком со столь жизнерадостным собеседником.
– Какого вы мнения о море, обнаруженном нами позади припая?
– Остается только сравнить его с большим озером где-нибудь в Швеции или в Америке.
– Да, очень похоже, только это озеро окружено не горами, а айсбергами…
– Трудно было бы и пожелать чего-то лучшего, боцман. Если плавание будет протекать точно так же до самого острова Тсалал, то…
– А почему бы не до самого полюса, мистер Джорлинг?
– До полюса? Ну, полюс слишком далеко. Кто знает, что там находится…
– Тот, кто там окажется, уже не будет задаваться этим вопросом, – отвечал боцман. – Иного способа разобраться с этим просто не существует.
– Естественно, боцман, естественно… Однако цель «Халбрейн» заключается вовсе не в том, чтобы открыть Южный полюс. Если капитану Гаю удастся вызволить соотечественников из беды, то, по-моему, это будет достойным завершением экспедиции. Не думаю, что следует покушаться на что-то большее.
– Бесспорно, мистер Джорлинг, бесспорно!.. Однако, оказавшись всего в трехстах-четырехстах милях от полюса, он наверняка испытает соблазн увидеть собственными глазами ось, на которой крутится, подобно курице на вертеле, наша Земля… – со смехом отвечал боцман.
– Разве стоит идти на новый риск? – возразил я. – Да и не так уж это интересно – доводить до абсурда страсть к географическим открытиям.
– И да, и нет, мистер Джорлинг. И все же сознаюсь, что оказаться там, куда не дошли мореплаватели, побывавшие здесь раньше нас, забраться дальше, чем смогут оказаться наши последователи, польстило бы моему самолюбию моряка…
– По-вашему выходит, что сделано еще очень мало и все только начинается?
– Именно так, мистер Джорлинг. Если нам предложат подняться несколькими градусами выше острова Тсалал, то я не стану против этого возражать.
– Не могу себе представить, боцман, чтобы капитан Лен Гай помышлял об этом…
– Я тоже, – отвечал Харлигерли. – Стоит ему найти своего брата и пятерых моряков с «Джейн», как он заторопится доставить их назад в Англию.
– Очень вероятно и вполне логично, боцман. Кроме того, старые члены команды с радостью пошли бы за своим командиром в самое пекло, однако новички не последовали бы их примеру. Ведь их набирали вовсе не для такого длительного и рискованного плавания, каким стала бы экспедиция к полюсу…
– Вы правы, мистер Джорлинг. Чтобы заставить их передумать, потребовалась бы жирная приманка в виде премии за каждую параллель, пройденную к югу от острова Тсалал.
– Но и этого может оказаться недостаточно… – подхватил я.
– Может, поскольку Хирн и большинство команды, набранное на Фолклендах, рассчитывали, что шхуне не удастся преодолеть припай и что путешествие закончится у Полярного круга. Они и без того опечалены, оказавшись в такой дали! Не знаю, как пойдут дела дальше, но Хирн – человек, за которым нужен глаз да глаз. Я слежу за ним в оба!
Возможно, здесь и впрямь таилась опасность, а если не опасность, то, по крайней мере, возможность будущих осложений.
В ночь с 19 на 20 декабря – во всяком случае, в тот период суток, которое принято считать ночью, – мне приснился странный и тревожный сон. О, да, это не могло быть ничем иным, кроме сна! Однако я решил включить его в свое повествование, ибо он лишний раз свидельствует о том, что за навязчивые идеи переполняли уже в то время мою голову.
Растянувшись на койке, я обычно плотно закутывался в одеяла, чтобы согреться. Чаще всего я засыпал уже в девять часов и спокойно спал до пяти утра. Итак, я спал… Внезапно часа в 2 ночи меня разбудил какой-то безостановочный жалобный шепот. Я открыл глаза – или мне только приснилось, что я очнулся?.. Иллюминатор каюты было плотно затворен, и я находился в полной темноте. Поскольку шепот не утихал, я напряг слух, и мне почудилось, что какой-то незнакомый мне голос тихонько повторяет одни и те же слова:
– Пим… Пим… Бедный Пим…
Это могло быть только галлюцинацией, если только кому-то не удалось пробраться ко мне в каюту, несмотря на запертую дверь…
– Пим… – не унимался голос. – Нельзя… Нельзя забывать о бедном Пиме…
На этот раз я отчетливо разобрал эти слова, словно произнесенные над самым моим ухом. Что значила эта мольба, почему она адресовалась именно мне?.. Нельзя забывать Артура Пима?.. Но разве он не умер, возвратившись в Соединенные Штаты, – внезапной смертью, о которой остается только сожалеть и об обстоятельствах которой не знал никто на свете?
Мне показалось, что меня покидает рассудок, и я разом проснулся, чувствуя, что мне только что приснился удивительно яркий сон, похожий на действительность, причиной которого могло быть единственно заболевание мозга… Я рывком покинул койку и выглянул в иллюминатор. На корме не было ни души, не считая Ханта, стоявшего у штурвала и не спускавшего глаз с нактоуза.
Мне не оставалось ничего другого, как снова улечься. Так я и сделал, и, хотя имя Артура Пима продолжало звучать у меня в ушах, я проспал до утра.
Когда я проснулся, воспоминание о ночном происшествии сделалось очень расплывчатым, и вскоре я совсем позабыл о нем.
Перечитывая рассказ Артура Пима – а чаще всего я делал это в компании капитана Лена Гая, – итак, перечитывая его, словно этот рассказ заменял нам бортовой журнал «Халбрейн», я отметил следующее событие, случившееся на «Джейн» 10 января: в тот день случилось печальное происшествие, и было это именно в той точке моря, где мы находились теперь. Американец, уроженец Нью-Йорка по имени Питер Реденбург, один из самых опытных матросов на «Джейн», поскользнулся и упал между двумя льдинами; он исчез из виду, и его не смогли спасти.
То была первая жертва рокового путешествия, а сколько их еще будет вписано в некролог несчастливой шхуны!
По этому поводу мы с капитаном Леном Гаем обменялись репликами, обратив внимание на то, что в тот год весь день 10 января стоял колючий холод, а шхуну трепал шквал, принося с северо-востока снег и град. Правда, экипаж «Джейн» наблюдал припай гораздо дальше к югу, чем мы, чем и объясняется то обстоятельство, что ему никак не удавалось обогнуть его с запада. Судя по рассказу Артура Пима, это случилось только 14 января. После этого их взору предстало «открытое, без единой льдинки море», тянущееся за горизонт, с течением, скорость которого составляла полмили в час. Температура воздуха, равнявшаяся сперва 34°F (1,11 °C), вскоре достигла 51°F (10,56 °C).
С «Халбрейн» повторялось теперь то же самое, так что мы могли бы заявить вслед за Артуром Пимом, что «никто не сомневался в возможности достигнуть полюса».
В тот день, судя по наблюдениям капитана «Джейн», они находились на 81°21′ южной широты и 42°5′ западной долготы. Утром 20 декабря мы находились практически в той же точке. Оставалось пройти в направлении острова Беннета всего сутки – и он предстал бы перед нами.
При плавании в этих водах с нами не произошло ничего примечательного, в то время как в бортовом журнале «Джейн» 17 января было зафиксировано несколько странных событий. Вот главное из них, позволившее Артуру Пиму и его спутнику Дирку Петерсу проявить самоотверженность и отвагу.
Часа в три дня марсовый заметил небольшую дрейфующую льдину – выходит, даже в этом свободном ото льдов море иногда попадались льдины… На льдине находилось какое-то крупное животное. Капитан Уилльям Гай приказал спустить самую крупную шлюпку, в которую уселись Артур Пим, Дирк Петерс и старший помощник капитана «Джейн», несчастный Паттерсон, тело которого мы подобрали между островами Принс-Эдуард и Тристан-да-Кунья.