Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 59)
Одновременно с Артуром Пимом и Уилльямом Гаем на юг устремились англичане Фостер и Кендал, получившие от Адмиралтейства задание определить точные координаты южных земель, однако они не сумели пробиться дальше 64°45′ южной широты.
В 1830 году Джон Биско, командовавший судами «Туба» и «Лайвли», принадлежавшими братьям Эндерби, занялся изучением южных морей, охотясь попутно на китов и тюленей. В 1831 году он пересек шестидесятую параллель, дошел до 68°51′ по десятому меридиану восточного полушария и, остановившись под 65°57′ южной широты и 45° восточной долготы, открыл обширную землю, которой присвоил имя Эндерби, но к которой так и не сумел пристать. В 1832 году он вторично ринулся на штурм льдов, но достиг всего лишь 66°27′ южной широты. Зато он открыл остров Аделаида, лежащий в стороне от высокого плато, нареченного им Землей Грейама. На основании результатов этого плавания лондонское Королевское географическое общество пришло к выводу, что между сорок седьмым и шестьдесят девятым градусом восточной долготы лежит континент, берег которого проходит примерно по шестьдесят шестому – шестьдесят седьмому градусу южной широты. Тем не менее Артур Пим не без оснований утверждал, что этот вывод является ложным, ибо уже Уэдделл плавал там, где должен был располагаться этот мифический континент, а «Джейн» продолжила его маршрут, зайдя гораздо дальше семьдесят четвертой параллели.
В 1835 году острова Кергелен покинул английский лейтенант Кемп. Заметив нечто, напоминающее землю, примерно на 70-м градусе восточной долготы, он дошел до шестьдесят шестого градуса, увидел берег, примыкающий, по всей видимости, к Земле Эндерби, но дальше к югу продвигаться не стал.
Наконец, в начале текущего, 1839 года, капитан Баллени прошел 7 февраля дальше точки с координатами 67°7′ южной широты и 104°25′ западной долготы и открыл горстку островов, получивших его имя; в марте того же года он открыл под 65°10′ южной широты и 116°10′ восточной долготы землю, которой дал имя Сабрины. Этот моряк, простой китобой, как я позднее узнал, сообщил очень точные сведения по крайней мере об этой части южного океана, свидетельствовавшие о существовании полярного континента.
Я уже указывал в самом начале своего повествования, что в то самое время, когда командир «Халбрейн» вынашивал проект плавания, которое должно было затмить все то, что было достигнуто мореплавателями с 1772 по 1839 год, лейтенант флота Соединенных Штатов Чарлз Уилкс вывел в море сразу четыре корабля – «Ванкувер», «Порпуаз», «Фазан» и «Летучую рыбу», – намереваясь пробиться к полюсу восточнее сто двенадцатой долготы. Короче говоря, в те времена оставалось еще открыть около пяти миллионов квадратных миль Антарктики.
Вот какая история мореплавания предшествовала выходу в южные моря шхуны «Халбрейн» под командованием капитана Лена Гая. Даже самым отважным и самым удачливым мореходам не удалось зайти дальше неких рубежей: для Кемпа это была шестьдесят шестая параллель, для Баллени – шестьдесят седьмая, для Биско – шестьдесят восьмая, для Беллинсгаузена и Моррела – семидесятая, для Кука – семьдесят первая, для Уэдделла – семьдесят четвертая… Нам же для того, чтобы спасти людей, выживших после гибели «Джейн», предстояло пересечь восемьдесят третью широту и пройти дальше еще почти на пятьсот пятьдесят миль!..
Должен сознаться, что с тех пор, как мы повстречали льдину, ставшую последним прибежищем несчастного Паттерсона, даже я, человек практический и не склонный к фантазиям, чувствовал неведомое доселе возбуждение. Нервы мои были постоянно на взводе, я не находил себе места. Мысли об Артуре Пиме и его спутниках, затерявшихся в антарктической пустыне, преследовали меня, подобно призракам. Еще немного – и у меня стало созревать желание принять участие в экспедиции капитана Лена Гая. Я думал об этом, не переставая. Да и в Америку меня ничто не влекло. Отсутствие мое могло продолжаться и шесть месяцев, и год. Правда, оставалось добиться согласия капитана «Халбрейн». Но по какой причине он стал бы отвечать отказом на мою просьбу оставить меня в роли пассажира? Разве возможность на деле доказать мне, что прав был он, а не я, доставить меня на место катастрофы, которую я прежде считал вымышленной, показать мне обломки «Джейн» на Тсалале, высадить меня на этот остров, с существованием которого я отказывался согласиться, познакомить меня со своим братом Уилльямом и вообще заставить признать очевидное – разве все это не доставило бы ему ни с чем не сравнимое удовлетворение?..
И все же я решил дождаться случая переговорить с капитаном Леном Гаем, а уж потом принимать окончательное решение. Торопиться мне, кстати, было некуда. На протяжении десяти дней после нашего отплытия с острова Тристан-да-Кунья стояла чудесная погода, потом на сутки установился штиль, после чего задул южный ветер. «Халбрейн», набравшая недурную скорость, должна была убрать часть парусов, поскольку сила ветра усиливалась. Теперь уже нельзя было рассчитывать, что мы сможем, как и прежде, покрывать за сутки в среднем по сто миль. Продолжительность перехода могла в связи с этим увеличиться по крайней мере вдвое, да и то в случае, если минует ураган, иначе нам пришлось бы лечь в дрейф, а то и сместиться назад.
К счастью, я смог убедиться в замечательных мореходных качествах шхуны. За прочность ее мачт, даже несущих полную парусную оснастку, не приходилось опасаться. Да и лейтенант, при всей своей смелости и умении совершать рискованные маневры, приказывал брать рифы при первом же намеке на приближающийся сильный порыв ветра. От Джэма Уэста не приходилось ждать ни неосторожности, ни промаха.
За двенадцать дней – с 22 сентября по 3 октября – мы почти не сдвинулись с места. Нас так сильно относило ветром к американскому берегу, что, если бы не течение, увлекавшее нас в противоположную сторону, мы бы, очевидно, оказались в Патагонии.
Все время, что продолжался шторм, я напрасно искал случая встретиться с глазу на глаз с капитаном Леном Гаем. Он выходил из своей каюты только к столу, в остальное же время, доверив управление судном своему помощнику, показывался на палубе только для того, чтобы определить местонахождение судна, воспользовавшись просветом среди облаков. Должен сказать, что Джэм Уэст не знал хлопот с экипажем, возглавляемым боцманом: трудно было бы найти подобных им – настолько умелыми, отважными и решительными были эти двенадцать моряков.
Утром 4 октября и небеса, и море как будто подменили: ветер утих, волны постепенно улеглись, и уже со следующего дня задул северо-западный ветер. Ни о чем лучшем мы не могли и мечтать. Сейчас же были отданы рифы и поставлены верхние паруса, марсель, брамсель и топсель, хотя ветер крепчал с каждой минутой. При столь благоприятном ветре можно было надеяться, что уже дней через десять марсовой заметит вершины Фолклендских гор.
С 5 по 10 октября бриз дул с постоянством, свойственным разве что пассатам. Матросам не пришлось ни ослабить, ни подтянуть ни одного шкота. Сила ветра постепенно уменьшалась, однако направление оставалось прежним.
Давно предвкушаемый мною случай выведать намерения капитана Лена Гая представился 11 октября после полудня. Собственно, разговор начал он сам. Произошло это так. Я сидел с подтветренной стороны рубки, когда капитан Лен Гай вышел из своей каюты, огляделся и присел со мною рядом. Не было сомнений, что ему хочется со мной поговорить, темой же разговора могло стать только то, что поглощало все его мысли. Его голос звучал на этот раз громче обычного.
– Я еще ни разу не имел удовольствия говорить с вами, мистер Джорлинг, с тех пор, как мы оставили Тристан-да-Кунья…
– О чем я весьма сожалею, капитан, – сдержано отвечал я, решив понять сперва, к чему он клонит.
– Прошу вас меня извинить. У меня столько забот! Составить план экспедиции, предусмотреть любую мелочь… Прошу вас, не сердитесь на меня!
– Я вовсе не сердит на вас, можете мне поверить.
– Я вам верю, мистер Джорлинг. Теперь, когда я узнал вас лучше, я ценю ваше присутствие и даже рад, что вы остаетесь нашим пассажиром до самого нашего прибытия на Фолкленды.
– Я так признателен вам, капитан, за то, что вы сделали для меня, что это придает мне храбрости…
Я решил, что наступил момент обратиться со своей просьбой, однако капитан Лен Гай перебил меня:
– Что ж, мистер Джорлинг, теперь вы убедились, что плавание «Джейн» – никакая не фантазия, или вы все так же считаете книгу Эдгара По чистым вымыслом?
– Не считаю, капитан.
– Вы больше не сомневаетесь в существовании Артура Пима с Дирком Петерсом, как и в том, что Уилльям Гай, мой брат, и пятеро его спутников остались в живых?
– Чтобы усомниться в этом, надо было бы превратиться в самого недоверчивого человека на свете. Остается пожелать одного: чтобы небо оказалось к вам благосклонным и помогло спасению несчастных с «Джейн»!
– Я приложу к этому все силы, мистер Джорлинг, и, видит Бог, добьюсь успеха!
– Надеюсь, капитан, и даже уверен в вашей удаче. Если бы вы согласились, чтобы…
– Вам не представилось возможности обсудить все это с неким Глассом, отставным английским капралом, который выдает себя за губернатора острова Тристан-да-Кунья? – осведомился капитан Лен Гай, снова перебивая мне.