Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 54)

Да и вообще, даже не упоминая всех этих несообразностей, остается лишь гадать, как Артуру Пиму и метису удалось вернуться из столь отдаленных мест, как они умудрились пересечь на обратном пути Полярный круг на лодке, служившей им со времени бегства с острова Тсалал, как их подобрали, как доставили домой – вот что мне было бы любопытно узнать! Спуститься на целых двадцать градусов в утлом весельном суденышке, преодолеть паковые льды, достигнуть земли – и не обмолвиться обо всем этом в дневнике?.. Мне возразят, что Артур Пим скончался, не успев передать издателю последних глав своего повествования. Пусть так! Но разве поверит кто-нибудь, что он не поделился об этом даже словечком с редактором «Южного литературного вестника»? И почему Дирк Петерс, проживший в Иллинойсе еще много лет после этого, хранил молчание о последнем этапе своих приключений?.. Может быть, потому, что он счел за благо помалкивать?..

Судя по словам капитана Лена Гая, он и вправду добрался до Вандалии, где, если верить роману, обитал тот самый Дирк Петерс, только их встрече не суждено было состояться… А как же иначе! Мне остается повторить, что и этот персонаж, подобно Артуру Пиму, существовал исключительно в бурном воображении американского поэта. Приходится только восхищаться силой его гения, сумевшего убедить кое-кого в реальности отъявленного вымысла!

И все-таки я понимал, что было бы весьма неуместно вновь заводить этот разговор с капитаном Леном Гаем, одержимым своей навязчивой идеей, и повторять доводы, заведомо неспособные его убедить. Он помрачнел и замкнулся пуще прежнего и появлялся теперь на палубе шхуны строго по необходимости. Его взгляд устремлялся всякий раз к югу, словно ему хотелось заглянуть за горизонт…

Быть может, он надеялся, что его взгляду предстанет та самая завеса из пара, испрещенная глубокими складками, густые черные сумерки, вспышки света, льющегося из молочных глубин моря и белый исполин, указывающий ему путь в пучину водопада?..

Воистину, наш капитан страдал престранной манией! К счастью, во всем остальном он сохранил ясность ума, его умение морехода оставалось на прежней высоте, и все страхи, которые закрались было в мое сердце, оказались напрасными.

Должен сказать, что меня куда больше интересовали причины, по которым капитан Лен Гай проявлял столь болезненный интерес к людям, якобы потерпевшим кораблекрушение на «Джейн». Даже если принять на веру рассказ Артура Пима и согласиться, что английская шхуна забралась туда, куда не заходил никто до нее, причина его печали все равно оставалась загадкой. Пусть горстка матросов с «Джейн», ее капитан или офицеры выжили после взрыва и обвала, устроенного туземцами с Тсалала, – разве можно было рассчитывать, что они живы по сию пору? Судя по датам, приводимым Артуром Пимом, с тех пор минуло 11 лет, так что несчастные, даже если им удалось отбиться от островитян, никак не могли бы выжить в столь тяжелых условиях и должны были погибнуть все до одного.

Выходит, я тоже проявлял готовность всерьез обсуждать столь невероятные гипотезы, не опирающиеся на сколь-нибудь серьезную основу? Еще немного – и я поверил бы вслед за капитаном в существование Артура Пима, Дирка Петерса, всех их спутников и «Джейн», исчезнувшей за паковыми льдами, окаймляющими южные моря… Неужели безумие капитана Лена Гая оказалось заразительным? И то сказать, разве не удивлялся я только что сходством между маршрутом «Джейн», стремившейся к западу, и «Халбрейн», приближающейся к Тристан-да-Кунья?..

Тем временем наступило 3 сентября. При условии дальнейшего беспрепятственного плавания – а препятствием нам мог стать только шторм – мы должны были уже через три дня увидеть порт. Главный остров архипелага расположен таким образом, что в хорошую погоду его можно разглядеть с большого расстояния.

В тот день между 10 и 11 часами утра я прогуливался от бака до кормы и обратно по наветренной стороне палубы. Мы легко скользили по невысоким, ласково плещущимся волнам. «Халбрейн» напоминала мне в такие моменты огромную птицу, одного из тех гигантских альбатросов, о которых рассказывал Артур Пим, который, раскинув свои необъятные крылья, уносит приютившихся среди оперения пассажиров все дальше и дальше… О, да, для человека, наделенного воображением, мы уже не плыли, а летели, ибо хлопки парусов с легкостью можно принять за взмахи белоснежных крыльев!

Джэм Уэст, стоявший у брашпиля под сенью штормового фока, прижимал к глазу подзорную трубу и рассматривал какой-то предмет, показавшийся по левому борту в двух-трех милях от нас, на который уже указывали пальцем матросы. Это была странная масса неправильной формы, выступавшая из воды на десять-двенадцать ярдов. В ее центре помещалась какая-то выпуклость, ярко сверкавшая на солнце. Предмет вздымался и пропадал, подбрасываемый волнами, увлекавшими его в северо-западном направлении. Перейдя на бак, я тоже впился глазами в этот предмет. Моего слуха достигали разговоры матросов, с неизменным любопытством встречающих любые сюрпризы моря.

– Это не кит! – провозгласил Мартин Холт, старшина-парусник. – Кит бы уже раза два-три выпустил фонтан!

– Совсем не кит, – подтвердил Харди, старшина-конопатчик. – Наверное, это остов брошенного корабля…

– Пусть плывет себе к дьяволу! – вскричал Роджерс. – Представляете, что было бы, если бы мы столкнулись с ним ночью? Верная пробоина! Так и потонули бы, не успев даже вскрикнуть!

– Верно, – присовокупил Дреп, – эти обломки опаснее рифов: ведь они сегодня здесь, а завтра – там… Как от них убережешься…

Рядом вырос Харлигерли.

– Ваше мнение, боцман? – обратился я к нему, когда он облокотился на релинг рядышком со мной.

Харлигерли внимательно изучил предмет. Шхуна, подгоняемая свежим ветерком, подплывала к нему все ближе, так что теперь гадать уже не приходилось.

– По-моему, мистер Джорлинг, – отвечал боцман, – то, что мы видим, – это не кит и не обломки корабля, а просто-напросто льдина…

– Льдина?.. – не поверил я.

– Харлигерли не ошибся, – подтвердил Джэм Уэст. – Это и впрямь льдина, кусок айсберга, отогнанный в сторону ветрами…

– И достигший сорок пятой широты? – усомнился я.

– Как видите, – отвечал старший помощник. – Льдины иногда доплывают до мыса Доброй Надежды, если верить французскому мореплавателю капитану Блосвиллю, повстречавшемуся со льдиной в тех широтах в 1828 году.

– Тогда она совсем скоро растает? – предположил я, удивляясь про себя, что лейтенант Уэст удостоил меня таким пространным ответом.

– Снизу она, должно быть, уже совсем подтаяла, – откликнулся старший помощник. – То, что предстало нашему взору, – видимо, остатки ледяной горы весом в миллионы тонн.

Из рубки вышел капитан Лен Гай. Заметив группу матросов, сбившихся вокруг Джэма Уэста, он направился к баку. Обменявшись с ним парочкий негромких слов, помощник передал ему подзорную трубу. Лен Гай навел ее на предмет, расстояние до которого составляло теперь около мили, и объявил, понаблюдав за ним с минуту:

– Льдина, и на наше счастье быстро тающая. «Халбрейн» не поздоровилось бы, столкнись она с ней ночью…

Я поразился, с какой жадностью капитан Лен Гай впился в подзорную трубу. Казалось, он не может оторваться от ее окуляра, заменившего ему на время зрачок. Он стоял, не шелохнувшись, словно врос в палубу, не ощущая качки, с растопыренными локтями, и, демонстрируя завидную выучку, твердо удерживал льдину в поле зрения. На его опаленном солнцем лице бледность боролась с пятнами лихорадочного румянца, с губ слетали невнятные слова.

Прошло несколько минут. «Халбрейн» поравнялась с льдиной. Еще мгновение – и она останется за кормой…

– Повернуть на один румб, – распорядился капитан Лен Гай, не опуская подзорной трубы.

Я догадывался, что творится в голове этого человека, одержимого навязчивой идеей. Кусок льда, оторвавшийся от ледового припая южных морей, приплыл именно оттуда, куда то и дело уносились его мысли. Ему хотелось разглядеть его поближе, возможно, пристать к нему и, кто знает, найти на нем какие-нибудь обломки…

Тем временем боцман, подчиняясь команде, переданной Джэмом Уэстом, велел слегка расслабить шкоты, и шхуна, развернувшись на один румб, устремилась к льдине. Когда мы были всего в двух кабельтовов от нее, я смог рассмотреть ее получше.

Как было заметно и раньше, выпуклость, образовавшаяся в центральной части льдины, истекала водой, сотнями струек сочившейся вниз. В сентябре месяце, тем более при столь раннем приходе лета, солнце не оставляло ей шансов просуществовать сколь-нибудь долго. К исходу дня от этой льдины, достигшей сорок пятой широты, не останется ровно ничего.

Капитан Лен Гай все так же не сводил со льдины взгляд, не нуждась теперь в подзорной трубе. По мере того, как мы приближались к льдине, а она таяла все быстрее, мы начинали различать что-то черное, вмерзшее в лед… Каким же было наше удивление, что за ужас охватил нас, когда мы увидели руку, затем ногу, туловище, голову, да еще с остатками одежды! Был момент, когда мне почудилось, что тело шевелится, что руки тянутся к нам в жесте отчаяния…

Команда ахнула. Но нет, тело не шевелилось, просто оно тихонько скользило вниз по крутому склону льдины…

Я взглянул на капитана Лена Гая. Его лицо стало бледным, как у мертвеца, приплывшего из дальнего уголка южных морей.