Что касается моего возраста и внешности – боюсь, снимок, который увидел ваш муж, был либо очень архаичным, либо очень лестным. Даже "губернатор" (который, должно быть, понимал, что поклонник его старых ролей Фолконбриджа и Эдгара вряд ли может быть молодым в наши дни!) недооценил тяжесть моих седых зим, поскольку 20 августа следующего года мне исполнится 47 лет. Мне почти полвека, но у меня сохранились все зубы и память, на которую я всё ещё могу положиться. Прилагаемая пара снимков* (все, что я смог найти, довольно грубые, но между ними есть что-то общее) дают представление о том, что я за пугало. Я был очень рад услышать подробности о внешности мистера Лейбера и надеюсь со временем получить представление о нём. Сочетание его телосложения, черт лица и гениальности должно далеко завести его – и я вполне могу себе представить, какую совместную гордость вы и "губернатор" должны испытывать за него!
С наилучшими пожеланиями к вам, и господам Лейберам, младшему и старшему.
[Искренне ваш,
Г.Ф. Лавкрафт]
* Среди них – мой юный друг Фрэнк Белнап Лонг-младший, о работе которого в "Weird Tales" вы и мистер Л., должно быть, знаете. Это напомнило мне о том, что нужно спросить, не захотят ли ваши домочадцы прислать мне коллекцию снимков, показывающих, как выглядят некоторые из авторов "WT". Я был бы очень рад одолжить любую такую коллекцию.
[п]
Томас Джонатан Джексон (с 1861 года известен также под прозвищем "Каменная Стена") – генерал Конфедеративных Штатов Америки в годы Гражданской войны
"Подумать лишь, – что царственный сей остров…" – цитата из пьесы Уильяма Шекспира "Ричард II" в переводе М.А. Донского.
[4] Фрицу Лейберу, мл.
15 ноября, 1936
Мой дорогой мистер Лейбер,
..... Да, чёрт бы всё это побрал! – вы совершенно правы, когда делаете вывод, что я не видел вашего отца во время его последних гастролей в качестве независимой звезды. Я иногда читал о его более поздних выступлениях, но они никогда не происходили в каком-либо городе одновременно с моим присутствием там. Я больше всего не люблю ложь в кино за то, что она разрушила театральные сцены во всех городах, кроме самых крупных. Двадцать лет назад ни одна компания, подобная труппе вашего отца, не могла бы пренебречь старым оперным театром Провиденса, но сегодня – увы! Действительно, в 1931 году оперный театр был снесён, а его управляющий (с трагической своевременностью, достойной музы, за храмом которой он ухаживал) скончался в следующем году. Хотелось бы, чтобы в будущем "Лир" или "Макбет" Лейбера были поставлены в одном из наших всё еще сохранившихся (пусть и менее исторических) театров! Моё восхищение, когда я услышал о постановках вашего отца, было бы сильнее, если бы я знал, что были использованы версии лучше, чем у Мантелла. Я помню, что многие критиковали выбор текстов мистером Мантеллом, особенно то, что он использовал "Ричарда III" Сиббера.[п] (Лично я, как поклонник 18-го века, простил это – какой метафорический носитель парика мог бы считать Ричарда по-настоящему самим собой без таких пикантных острот, как:
"Честолюбивый юноша, который поджёг Эфесский храм
(в греческой архитектуре!)
Он переживёт славу благочестивого глупца, который его воздвиг.[п]
или
Отсюда и бессвязные мечты; вы напрасно угрожаете здесь;
Совесть, пробудись, Ричард снова стал самим собой!
Слушай! звучит пронзительная труба, обращенная к Лошади, прочь
Моя душа в оружии и рвётся в бой!"
Конечно, полный или хорошо отредактированный "Лир" близок к тому, чтобы достичь высшей точки современных (используя прилагательное в смысле недревних) драм, с его проблесками чёрного, сардонического Внешнего, давящего на беспомощные фигуры, гонимые бурями, как в буквальном, так и в небуквальном смысле. Здесь чувствуется дух Эсхила и Софокла с кое-какими добавлениями, и мне жаль бедного "разоблачителя", который видит в этом не более чем раздражительного слабоумного, подкреплённого громом Джона Денниса.[п] Не только персонажи и их стремительные судьбы создают впечатление бесконечности, но и каждая визуальная картинка вносит свой вклад в общее, неуловимое впечатление. Человек против Бездны – слепого Глостера[п] подвели к краю Дуврских скал в сцене, которая, по моему мнению, передаёт самую головокружительную картину во всей литературе… сцена, в которой ваш отец (а теперь, как я узнал, и вы после него!) произнёс эти необычайно сильные строки о воронах, клушицах[п] и собирателях самфира.[п] Весь этот эпизод с Глостером, слепым и введённым в заблуждение (ради его же блага) относительно того, что на самом деле происходит вокруг него ("Взгляни наверх; и жаворонок звонкий оттуда нам не слышен.... А мне казалось снизу, что сияли его глаза, как две луны; имел он тысячу носов; рога на нём, как будто волны в бурю, завивались")[п] иронически символизирует истинное место человека в космических безднах. Что за картина – слепой старик, измученный страданиями, на краю пропасти и беспомощный обрести даже то забвение, которое он сам выбирает! Мне действительно было интересно узнать, что вы играли Эдгара в "Лире" вашего отца. Несомненно, это было прекрасное ученичество! Говоря о сценарии "Лира", мой друг (Сэмюэл Лавмен, который сейчас владеет книжным магазином "Bodley" на Пятой авеню, дом 104, Нью-Йорк) однажды впал в противоположную крайность и написал сцену (на дьявольски умном елизаветинском языке), чтобы вставить её в эту трагедию! Придерживаясь мнения сэра Джошуа Рейнольдса[п] и Суинбёрна[п] о том, что Лир на самом деле обращается к Шуту, а не к Корделии (мнение, которое кажется сомнительным, но, по крайней мере, интересным), когда он говорит "И моего бедного шута повесили", Лавмен придумывает сцену, которая в пьесе нарушила бы заключительный аккорд – где-то между уходом Лира и Корделии под охраной и последующим появлением Лира, несущего свою мёртвую дочь – сцену, происходящую в лесу неподалёку от британского лагеря, в которой Шута приводят в качестве пленника и убивают в присутствии Лира и Корделии, и в которой Корделию убивают на глазах у её отца. Затем Лир уходит с телом Корделии, готовый вновь появиться в тексте со своими незабываемыми страдальческими строками. Придирчивый критик мог бы найти недостатки в этой вставке, но я был бы по-настоящему горд, если бы мне удалось воссоздать атмосферу елизаветинских времён. Лавмен также сделал вставку сцены для "Макбета", которую я имел честь опубликовать 15 или 16 лет назад, когда редактировал официальный бюллетень Объединённой Ассоциации Любительской Прессы. Мне очень приятно знать, что роль Фолконбриджа была одной из любимых у вашего отца – действительно, я мог бы представить это по тому пылу и духу, с которыми он произнёс эти запоминающиеся финальные строки. Ваше собственное очень юношеское исполнение этой роли – или её частей – должно быть, по крайней мере, живописно, как игра подающего надежды трёхлетнего мальчика у моего друга, учителя английского языка. Этот любящий папа однажды обнаружил своего сына (в то время, когда "Макбет" активно обсуждался в доме) держащего украшенный узорами нож для бумаги (ибо у него был педантичный ум!) и декламировавшего очень серьёзно:
"Что вижу я? Кинжал!
Дай мне схватить тебя за рукоять!"[п]
Мне всегда казалось, что Фолконбридж – главный персонаж "Короля Иоанна". По крайней мере, должен сказать, что именно он производит на меня наибольшее впечатление. Грубоватая здравомыслящая наглость молодости ("Сбрось шкуру льва, скорей напяль телячью")[п] заметно выделяется среди сумбура тонкостей и злодеяний, и она создаёт у зрителей более конкретную картину, чем утончённый угрюмый монарх – пафос, смерть и всё остальное. По крайней мере, при большом количестве зрителей, каким бы ни было мнение глубокого и чуткого критика. Меньшее, что можно сказать о Фолконбридже, это то, что он представляет собой почти равного персонажа – как Яго с Отелло или Антоний с Брутом.
Но я ухожу далеко от всего сверхъестественного! Позвольте мне в ответ сказать, насколько я согласен с вами в отношении шпенглеровского различия между "фаустовским" или современным западным пониманием бесконечности (которое начинается с более чёткого представления и интереса к ориентации человека во времени и пространстве) и классическим локализмом, или отсутствием чувства времени. Могу добавить, что Шпенглер[п] произвёл на меня глубокое впечатление, когда я впервые столкнулся с ним десять лет назад, – и это несмотря на то, что я не могу полностью согласиться с его взглядом на культуру как на квазибиологический организм. Он указывает на современное пространственно-временное сознание в противовес безразличию эллинов к длительным циклам и последовательностям (когда это греки думали о своём мире как о сиюминутной точке на бесконечной линии или кривой? Что это был за разум, который создал противоречия сведений в своих главных мифах и установил фиксированные хронологические отношения между такими циклами событий, как Семеро против Фив[п], Троянская война и т.д. и т.д.?). Он вызвал у меня почти шок, так как обнаружил во мне сильную неклассическую жилку, которая всегда чувствовала себя столь близкой к греко-римлянам, а не к средневековью. Конечно, я всегда воспринимал свой вкус к готическим тайнам и теням как нечто северное и определённо выходящее за рамки моей классической интеллектуальной ориентации; но раньше я не чувствовал, что этот вкус настолько противоположен основам классицизма и что моя увлечённая озабоченность элементом времени более чем случайно отличалась от эллинского безвременья. И всё же я не мог не быть убеждён и впечатлён – даже ценой признания того, что доминирующая часть моей личности была неклассической и даже антиклассической. Между прочим, это признание предполагает скорее резкий раскол, чем противоречие, поскольку моя чисто философская сторона плюс значительная часть эстетической стороны – безусловно, являются классическими. Я убеждённый материалист из рода ионийцев, Левкиппа, Демокрита, Эпикура и Лукреция, а также таких современных учёных (Гоббс, Кондильяк, Конт, Дьюи, Бертран Рассел, Сантаяна), которые черпают вдохновение из этого источника. Я ненавижу средневековый дух веры, догм и интеллектуального мистицизма (как утомляют меня экзальтированные персоны "великого" 13-го века – Крам, Честертон, Беллок и др. – нельзя заставить меня читать их!) и ценю как лучшее достояние человека греческий дух свободного, скептического исследования. Более того, в архитектуре (искусстве, к которому, помимо литературы, я наиболее чувствителен), декорировании, скульптуре и живописи мои вкусы в подавляющем большинстве склоняются к греко-римскому (однако, с параллельной любовью к действительно прекрасному готическому дизайну) и его ренессансным производным. ("Функциональный" модернизм вызывает у меня тошноту и заставляет видеть красный цвет!) Всё это сочетается с любопытным чувством отождествления с классическим Римом… психологическим поворотом, который суеверный человек мог бы приписать метемпсихозу[п] или чему-то в этом роде. Это чувство, которое идет параллельно с моим ещё более сильным чувством идентификации с 18-м веком, не зависит от какой-либо интеллектуальной оценки Рима с моей стороны. Я чертовски хорошо знаю, что римская культура бесконечно уступала своему эллинскому источнику, и могу даже понять страстное обвинение Шпенглера в адрес Республики… однако ни на секунду я не могу эмоционально осознать какое-либо человеческое событие, произошедшее до 500 г. н.э. разве что глазами римлян. Греция – это "наша" провинция Ахея.[п] Восток – это арена "наших" Митридатских войн. Египет – это провинция, которая перешла к "нам" после Акциума[п], и так далее. Когда я сталкиваюсь с человеком с сильными антиримскими взглядами – таким, как покойный Роберт И. Говард, который защищал северных варваров, – я чувствую почти личное оскорбление. Во мне нет ни капли небританской крови, и всё же, когда я мысленно возвращаюсь в прошлое, наступает момент, когда моё кровное родство нарушается, и моё чувство самоидентификации и квазипатриотизма смещается с Темзы на Тибр. В конфликте, подобном битве в Saltus Teutobergiensis[п] в 9 году нашей эры, мой инстинкт состоит не в том, чтобы ликовать вместе с моим кровным родственником Арминием, а в том, чтобы оплакивать, подобно Августу, потерянные легионы Квинктилия Вара. Естественно, всё это вызывает у меня огромный и особый интерес к Римской Британии, где встречаются две мои личности, древняя и современная. Мысль о форуме в Лондоне, о римском амфитеатре в Карлеоне, о дорогах, виллах, лагерях и храмах Республики, разбросанных по земле моих предков, доставляет мне глубокое и особенное удовлетворение. Мой восторг достиг апогея, когда я прочитал в работах покойного Артура Вейгалла[п] и других современных авторов, что в настоящее время имеются свидетельства, указывающие на сохранение огромного количества британо-римской крови и крови римских легионеров (в основном, нордической, поскольку армия набиралась в основном в Галлии и Германии) в жилах современных англичан. Таким образом, стало практически очевидным, что мои кровные предки говорили на латыни, одевались в тоги и носили такие имена, как К. Ульпий Сильван, Л. Валерий Цельс, П. Виций Марциан, А. Офидий Олусса, Л. Мартин Сенециан (цитирую по настоящим британо-римским стелам) и так далее. Что за драма происходит в Римской Британии – Британии Первой и Второй – и её медленное разрушение под натиском тевтонов! Форты "саксонского берега" (некоторые всё ещё стоят!) – морские сражения и массовые убийства – прекращение поддержки со стороны Рима – постепенное истощение и героические позиции – Арторий, граф Британии ("Король Артур") – последняя битва Аврелия Кандидана при Дареме в 582 году нашей эры – Клянусь Поллуксом! Неудивительно, что Мейчен вновь и вновь возвращается к британо-римским мотивам! Но я отвлёкся. Несмотря на всё это чувство классической идентификации, я должен признать параллельное присутствие противоположного элемента – чувства близости к великой Бездне, которого у моих гипотетических предков Ульпия Сильвана и Валерия Цельса никогда не было – или которое возникло из-за их тевтоно-кельтского племенного потока, а не из-за усвоенной ими римской культуры. Вы почти дословно повторяете то, на что я много раз указывал, когда говорите о функции религии в смягчении нетерпимости нордического человечества ко временным и пространственным границам в течение веков веры, и о необходимости какой-то замены, когда вера в сверхъестественное приходит в упадок. Дело в том, что я снова и снова подчёркиваю эту мысль, отражая обвинения в непоследовательности, выдвинутые в мой адрес за то, что я законченный агностик и материалист с интеллектуальной точки зрения, и убеждённый фанатик и создатель мифов с эстетической. Я сказал своим критикам, что, по всей вероятности, причина, по которой я хочу написать об обходе времени, пространства и законов природы, заключается в том, что я в это не верю! Если бы я верил в сверхъестественное, мне не нужно было бы создавать эстетическую иллюзию веры. Действительно, сверхъестественное не показалось бы мне странным и завораживающим. Я озабочен созданием желаемой вещи, которую я могу получить только с помощью изобретения. А что касается самого желания – потребности представить себе господство над космосом и удовлетворённое любопытство к чёрным внешним пустотам – я готов признать его чуждость классическому течению и его характерное положение в современной западной цивилизации как наследие северной крови – той самой тевтонской стороны, которая завещала нам наши основные политические принципы и наше молчаливое принятие концепции чести (= гордости за открытые отношения сильного, свободного человека) в противовес якобы принятой (а на самом деле древнееврейской) концепции божественной воли и справедливости в качестве основного этического мотива.
