Говард Филлипс Лавкрафт – Письма Фрицу и Жонкиль Лейберам (страница 4)

Ваши замечания о моих любимых писателях чрезвычайно интересуют меня и, как вы теперь видите, являются поучительным комментарием к параллельным замечаниям в моем предыдущем письме. Мейчен – мастер намёков и, безусловно, хранит в глубине своего сознания истинную космическую концепцию (я никогда не забуду ту колонну, которую Флавий Сенилис воздвиг Ноденсу^[п], Владыке Великой Бездны), но, к сожалению, на него сильно повлияли присущие его юности романтические традиции 1890-х годов и Стивенсона. Он обожает стилистические эффекты и мелодраматические кульминации; и время от времени использование Мейченом совпадений и бойких викторианских манер портит то, что в противном случае могло бы быть почти идеальным. К тому же, как вы заметили, он часто немного торопится, бросая вещи в огонь с первого взгляда! "Белые люди" не нуждаются в оправданиях. Даже до прочтения книги мисс Мюррей "Культ ведьм в Западной Европе" повесть Мейчена вызывает беспокойство; после такого прочтения она кажется дьявольской. Или, возможно, люди с разным темпераментом восприняли бы Мейчена по-разному в связи со знанием антропологических основ – некоторые сочли бы его космические и зловещие смыслы более глубокими из-за отсутствия конкретных данных о шабашах, эстбатах^[п] и тому подобном. В любом случае, это великолепное воплощение "теней из бездны". Думаю, нигде больше не видел я пейзажа, столь пропитанного осознанным злом, как эта череда полей, по которым ребёнок продвигается к древнему лесу. Эта картина или фантасмагория преследует меня даже сейчас. Можно представить себе луга как места встречи знаний и чёрной неизвестности… так же как отдалённый шотландский остров в рассказе Джона Бьюкена "Скула-Скерри" – "Остров Птиц, последний остров и ближайший к Бездне". Если бы я когда-нибудь смог создать пейзаж, подобный пейзажу Мейчена, или остров, подобный острову нового лорда Твидсмюра^[п], я бы считал, что писал рассказы не зря! Кажется, я уже говорил, что считаю "Белых людей" второй по значимости сверхъестественной историей, когда-либо написанной, опережают её только "Ивы" Блэквуда.

Ваш анализ Блэквуда действительно совпадает с моим собственным, хотя, возможно, я немного больше сочувствую его серьёзному подходу к анатомии нашего эмоционального стремления к нереальности. Я согласен, что такой подход, как правило, теряет эффективность, когда он становится явно научным или смешивается с оккультным жаргоном – старый приём Лоджа, Дойла, Фламмариона, Шеврёя и Рише. Но когда этот острый анализ скрыт или проявляется только в описании ощущений и событий (как в "Ивах" и некоторых "Невероятных приключениях"… да, и в "Кентавре" тоже, хотя продолжительность последнего граничит с занудством) – результат трудно превзойти. Обескураживающая неровность характера Блэквуда – его проклятие. Фатально легко ошибиться в нём, если сначала обратиться к его псевдооккультным хроникам или инфантильным сентиментальным помоям. Но, взяв "Ивы", "Невероятные приключения", "Кентавра", рассказы (кроме первого и последнего) из "Джона Сайленса" и такие редкие повести, как "Вендиго", мы обнаруживаем множество сверхъестественных произведений, подлинная сила которых провозглашает их создателя мастером, что бы ещё он ни сочинил!

Дансейни по-особому привлекателен для меня. Каким бы случайным и незначительным не казался любой из его фантастических полётов, совокупное воздействие всего его цикла теогонии, мифа, легенды, басни, героического эпоса и хроники снов на моё сознание – это воздействие самого мощного и особого рода космического освобождения. Когда я впервые столкнулся с Дансейни (благодаря "Рассказам сновидца") в 1919 году, он показался мне чем-то вроде врат в зачарованные миры детских грёз, и его временное влияние на мои собственные литературные попытки (например, "Селефаис", "Карающий рок над Сарнатом", "Искания Иранона", "Белый корабль" и т.д.) было огромным. На самом деле, мой собственный способ самовыражения на какое-то время почти затерялся среди волны подражательного дансейнианства. Мне казалось, что у Дансейни есть определённые поэтические намёки на космическое, отсутствующие у других авторов. Возможно, я и сам читал о некоторых из них, но уверен, что с самого начала их было немало. Дансейни знаком с определённым типом мечтаний, страстных желаний и неопределённых устремлений, свойственных нордическому уму и сформированных в детстве под влиянием раннего фольклора и литературных впечатлений, которые даёт наша культура – восточных ночных арабесок, германских сказок, кельтских легенд, библейских мифов, греко-римского эпоса, и так далее. Это видение, или страстное желание, или стремление к достижению цели он способен выразить в терминах определённых элементов, взятых из всех этих простых и знакомых источников, и в результате получается странная универсальная магия, которую мало кто может отрицать. Философия, лежащая в основе его творчества, по сути, является философией лучших умов нашего времени – космическое разочарование плюс отчаянная попытка сохранить те фрагменты чуда и мифа о значении, направлении и цели, которые интеллектуальный прогресс и поглощённость материальными вещами в равной степени стремятся уничтожить. Конечно, Дансейни неоднороден, и его поздние работы (несмотря на особое очарование "Проклятия ведуньи") нельзя сравнить с его ранними произведениями. По мере того, как он становился старше и утончённее, он терял в свежести и простоте. Ему стало стыдно за свою некритическую наивность, и он начал отстраняться от своих рассказов и заметно усмехаться над ними, даже когда кто-то открывал его книги. Вместо того чтобы оставаться тем, кем и должен быть истинный фантаст, – ребёнком в мире детских грёз, – он стремился показать, что на самом деле он взрослый, добродушно притворяющийся ребёнком в детском мире. Это напряжение начало проявляться, я думаю, в "Книге чудес", скажем, где-то в 1910 году. Это было очень заметно в "Последней книге чудес", хотя в пьесах оно проявилось не так скоро. Десять лет спустя, в романах "Хроники дона Родригеса" и "Дочь короля Эльфландии" эта тема несколько смягчилась, но в цикле "Джоркенс" она предстаёт в самом худшем виде. Увы, ни один писатель не может сравниться с лучшими своими произведениями! Когда я думаю о Дансейни, то вспоминаю "Богов горы", "Бетмуру", "Полтарниза, глядящего на океан", "Город Никогда", "Конец Бабблкунда", "Страну времени" и "Праздные дни на Янне".

"Червь Уроборос" Эрика Эддисона действительно мой близкий друг и заветная собственность. Какая хроника сна! Когда она впервые появилась в 1927 году, половина нашей банды давала великие клятвы Коштре Пьюрарке!^[п] Кто-то может подумать, что интерес проявляется в отдельных местах, но для меня это не так. "Червь" оставляет такое же сильное впечатление о вратах в сновидение (хотя я на самом деле считаю, что предполагаемое место действия на Меркурии – немного нескладное), как и лучшие работы Дансейни. Эддисон написал и другие работы – скандинавскую сагу под названием "Стирбион Сильный" и совсем недавнюю социальную аллегорию, которую я ещё не видел. Но больше он никогда не поднимался до вершин Уробороса. Увы, на Коштру Пьюрарку можно подняться только один раз!

Вы правы, отмечая, как мало кто может проникнуться настроением космического сверхъестественного. Я замечаю элемент озабоченности местными человеческими проблемами, который пронизывает большинство нападок на мои рассказы. Материалы с космическим уклоном, в которых главными действующими лицами являются феномены, а не местные обитатели какой-то незначительной сферы, никогда не доходят до среднестатистического обывателя. Он хочет чего-то "народного", как часто выражаются его более доморощенные представители. Кажется, я не могу удовлетворить это требование. Тенденции, влияния и приключения целых культурных потоков, тысячелетние циклы развития или упадка, столкновения человека в целом с принципом времени или с ужасом внешней тьмы – эти вещи всегда интересовали меня больше, чем отдельные биографии и анализ характеров. И кто может писать эффективно и осмысленно, если ему приходится изображать интерес? Что касается фантастики сверхъестественного, я всегда настаиваю на том, чтобы акцент делался на удивительности самой главной аномалии. Как я уже писал однажды в своей статье, любое нарушение того, что мы называем законами природы, само по себе является гораздо более серьёзным событием, чем любое другое событие или чувство, которые могут повлиять на человека. Но, святой Юггот, как же старик держится!....

[Искренне ваш,

Г.Ф. Лавкрафт]

[п]

Колли Сиббер (1671–1757) – английский актёр и драматург, поэт-лауреат британского королевского двора. В 1700 году Сиббер создал переработку исторической пьесы Уильяма Шекспира "Ричард III". Сиббер адаптировал сюжет, чтобы сделать его более подходящим для театральной практики эпохи Реставрации и последующих периодов.

"Честолюбивый юноша, который поджёг Эфесский храм…" – цитата из пьесы вышеуказанной пьесы Сиббера. Имеется в виду Герострат, который поджёг храм Артемиды.

Джон Деннис (1658–1734) – английский драматург и литературный критик.