Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 76)

В письме Тит писал ей:

«Только терпение, моя любимая, и скоро все будет, обещаю тебе, гораздо раньше, чем оба мы ожидаем. Я знаю, что это жестоко – держать тебя прикованной к безлюдному месту, но почти везде твоей жизни будет угрожать постоянная опасность. Сейчас, по крайней мере, я уверен, что ты в безопасности, и утешаю себя мыслью, что скоро, очень скоро императрица вернется ко мне такая мудрая, добрая и красивая, какой Рим никогда раньше не знал. Я жду этого момента со дня на день и, когда он наступит, пришлю за тобой преторианца по имени Лукил Юван. Это человек, которому я всецело доверяю, поэтому и ты можешь верить ему. Он привезет тебя ко мне».

Так говорилось в письме Тита, потом пошли недели, набралось шесть писем, и каждое из шести во многом походило на остальные. В каждом повторялось обещание прислать Лукила Ювана. Старший на вилле центурион предложил Беренис:

– Я знаю, что ты ужинаешь всегда одна, моя госпожа. Если одиночество заедает тебя, могу предложить себя в качестве компаньона за трапезой. Обещаю, поверь мне, что мое поведение мой любимый господин ни в коей мере не сможет осудить.

Она поблагодалила его, но предложение отклонила. Все ли он высказал, что имел в виду? Быть может, что-то еще? Сон ее становился все хуже и хуже, она просыпалась два, три, а то и четыре раза за ночь, часами лежала без сна. По утрам у нее появлялись круги под глазами и становились более заметными выступающие морщины. Ежедневные массажи и кремы не помогали, ведь бег времени не остановить и не повернуть вспять.

Почти каждый день появлялись седые волосы. Они седели не постепенно, как волосы у других людей, наоборот, интенсивный рыжий цвет сразу переходил в белый. День за днем она вырывала предательскую седину до тех пор, пока однажды в ужасе не прекратила это занятие. Волосы начали выпадать, но, быть может, это опять ее воображение? Судорожно, с колотящимся от страха сердцем дрожащими руками Беренис раздвинула локоны. Так оно и было. Теперь ей припомнилось, как все чаще и чаще ее гребень забивался волосами. Она считала, что он просто вырывает спутавшиеся волосы, но они еще молодые и здоровые. Как теперь отрицать то, что уже видно собственными глазами? Волосы начали выпадать. Что делать? Продолжать вырывать седые? Все тело ее покрылось мурашками от ужаса. Ей приходилось видеть совершенно лысых женщин…

Беренис, раньше никогда не заботившаяся о красоте, стала одержима ею. За бесконечные дни одиночества у нее выработалось убеждение, что только благодаря красоте она сможет вырваться из этого забытого Богом гнусного места. Если она потеряет свою красоту, Тит отвергнет ее и обречет на заточение в этом проклятом углу.

Однажды ночью Беренис проснулась от привидевшегося кошмара, будто она убила Габо. Утром пришли слуги, и она накричала на них:

– Убирайтесь отсюда! Я не нуждаюсь в вас, мне нужна Габо!

Часом позже она пришла в себя и долго просила прощения у прислуги.

«Сколько еще ждать? – задавала она сама себе вопрос. – Когда уже можно будет вернуться домой? Когда мои предположения сбудутся?» Теперь ночные кошмары стали регулярными. Ей удавалась поспать все меньше и меньше. За дверью ее спальни рос небольшой сад, и у нее появилась привычка выходить туда бессонными ночами, когда позволяла погода. Круг за кругом обходила сад Беренис, надеясь, что утомится и захочет спать, а в голову лезли всякие страшные мысли. «Почему этот центурион из охраны не идет? – спрашивала она себя. – Почему он не разыщет меня здесь? Не схватит! Пусть даже нападет! Это бы означало, что я еще желанна, что все еще женщина, что у меня еще остались следы привлекательности и красоты. И что я тогда буду делать? Я не хочу его, как и любого другого мужчину. Что мне тогда делать? А хочу ли я Тита?»

Все на этом свете имеет свой конец, и однажды утром, когда она сидела за завтраком, в столовую вошла прислуга и объявила, что человек, назвавший себя Лукил Юван, прибыл на колеснице из Рима и ожидает встречи с ней.

Позднее Беренис не могла вспомнить, как выглядел этот Лукил Юван. Память не сохранила его образа, ни лица, ни одежды. Отличить его от других людей она могла бы разве только по голосу – очень спокойному, низкому, прозвучавшему в ответ на ее нервный вопрос, был ли он у Тита. В памяти осталось ее трепетное, молящее ожидание.

– Да, госпожа.

– Что он велел сказать мне?

– Ничего, госпожа. Он находится среди богов, а боги не общаются со смертными. Тит Флавий мертв. Неделю назад его свалила жестокая лихорадка. Днем позже он умер. Зная, что ты значила для него, зная, что только мне он доверял общение с тобой, я отправился сюда. Мне так хотелось принести тебе добрые новости, но из этого ничего не вышло.

Только к полудню того же дня Беренис немного пришла в себя. К ней вернулась способность разговаривать и при этом сохранять контроль над своим голосом и рассудком. Она подошла к зеркалу привести в порядок волосы и увидела отражение своего поблекшего лица. Неужели так подействовали на нее прошедшие часы? Глубокие провалы под скулами, темные круги вокруг глаз, дрожащая верхняя губа с мелкими морщинами. И глаза, странные прекрасные глаза, теперь утратили свой блеск и потускнели в сетке глубоких морщин. Неужели это все результат трагического известия, полученного всего несколько часов назад? Неужели красота уходит так быстро? А может, причиной тому старость и распад?

– Мы оба умерли, Тит, – прошептала она. Банальность и дешевый драматизм фразы поразили ее.

Она продолжала говорить про себя: «Прости меня, мой любимый. Я жива, а ты мертв. Мертв. Моя любимая и прекрасная молодость, мой царь равенства и справедливости. И где те троны, на которых мы должны были восседать и строить новый Иерусалим – столицу прекрасного мира? Все ушло. А вся наша жизнь – фарс и обман, Тит Флавий, игра, в которой мы недолгие участники. В ней нет ни смысла, ни цели, только путь из ниоткуда в никуда. А что касается богов… Ох! Я так устала от всех этих богов, мой дорогой. Так, наверное, муравьи устают от людей, которые топчут их походя без причины… Хватит, – подумала Беренис. – Тит мертв, а мне еще жить».

Она послала за Лукилом Юваном.

– Ты любил его? – задала вопрос Беренис.

– Я любил его, и он мне доверял.

– Ему было больно?

– Вы же знаете, что такое лихорадка, госпожа. От нее сильный жар, но почти нет боли. Она принесла ему смерть, а это, как мне кажется, самая страшная на свете боль.

– Смерть была естественной? – спокойно спросила Беренис. – Он действительно умер от лихорадки или его отравили?

– Разговоры об отравлении начались с того момента, как только он заболел, и будут еще продолжаться. Однако мне неизвестен яд, вызывающий такой жар. Я был с ним примерно пять часов, пока он не умер. И он был горячим, как кузнечный горн. Нет, госпожа, его не отравили. Кто мог желать его смерти? От нее была польза только Домициану, его младшему брату. Однако этот юноша любил Тита Флавия. Завидовал ему, но и любил тоже.

– Тит говорил с тобой обо мне?

– Да, госпожа, поверь мне.

– Что он говорил?

– Что он мог сказать? Он не мог дать тебе денег, потому что не умел справиться с финасовыми проблемами, досаждавшими ему. К тому же он знал, что тебе хватает своих средств.

– Меня не волнуют деньги!

– Я уверен, что Тит любил тебя. Он знал об этом и приказал мне сделать все, что будет возможно, если ты попросишь. Галера в твоем распоряжении. Ты можешь остаться здесь, он подарил тебе эту виллу, или отправиться куда тебе захочется.

– Я хочу вернуться домой в Галилею, – ответила Беренис. – Это все, что мне сейчас надо. Поэтому, если ты прикажешь экипажу подготовить галеру к выходу в море, я отправлюсь в путь. Как только они будут готовы. У меня одно желание на настоящий момент – вернуться домой.

Капитаном галеры был грек по имени Фило Менелае, старый моряк, искушенный в жизни и осведомленный о происходящем в Средиземноморье. Он знал, кто такая Беренис, и тактично оставил ее переживать свое горе, приказав членам экипажа не нарушать ее уединение. В любом случае Беренис не очень интересовала их. Они видели в ней высокую, болезненно худую пожилую женщину, в которой остались в лучшем случае напоминания о ее былой красоте. От легендарной Беренис оставались только ее рыжие волосы, да и те стремительно седели.

Однажды утром, со страхом взглянув в маленькое карманное зеркало, Беренис увидела, что седина распространилась на корни почти всех волос. Теперь белизна пойдет по всей голове, но ее это совсем не беспокоило. Она устала подсчитывать свои годы. Было ли ей пятьдесят два, пятьдесят три или все пятьдесят четыре? Почему ей так трудно вспомнить свой возраст?

День за днем сидела она на апфтердеке галеры под тентом и пыталась вспомнить то, что каждый человек должен помнить. Но это было нелегко. Она ни с кем не разговаривала. Иногда часами смотрела, не отрываясь, на линию берега, проплывающую в отдалении (она плыла на быстрой каботажной галере, всегда идущей на расстоянии видимости берега), но затем ее глаза затуманивались и наступала головная боль. Никогда в жизни Беренис не знала по-настоящему сильной головной боли, и новые ощущения пугали ее. Видя, что с Беренис происходит что-то неладное, капитан предпринимал попытки завязать с ней разговор. Может ли он помочь ей? Нужно ли ей что-нибудь? Она всегда качала головой, удивляясь, что ему до нее. И что мог дать ей этот грек?