Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 75)

Время шло, как вдруг раздался дикий крик, послышались удары металла по металлу, крики усиливались. Раздались вопли боли, рев ярости, а затем стук в дверь. Кто-то бил рукой в металлической перчатке:

– Беренис! Беренис, ты слышишь меня?

Это был голос Тита, но она уже ничему не верила. Он позвал ее снова. В дверь начали бить топором, полетели щепки. Топор прошел дверь насквозь. Появилось отверстие, расширилось, в него просунулась рука и отодвинула засов. В комнату вбежал Тит, двое преторианцев сопровождали его с обнаженными мечами. Несколько мгновений он возбужденно оглядывался по сторонам и наконец увидел Беренис. Все дальнейшее для нее шло как в тумане. Беренис видела, как Тит подошел к ней и поднял на ноги. Только когда его руки сомкнулись вокруг нее, она смогла заплакать. Глубокие, тяжелые рыдания сотрясали все ее тело.

– Царица у нас в руках, она не пострадала! – крикнул один из преторианцев.

Поддерживая Беренис, Тит повел ее через разбитую дверь. Его руки как стальные обручи обнимали ее за талию. С лестницы за пределами апартаментов она увидела всю картину бойни. Пол гостинной был залит кровью, повсюду лежали тела мужчин, женщин и детей дома Ба́роны, ни одна душа не избежала смерти. Позднее Беренис узнала, что один из слуг смог спастись и поднять тревогу. Среди Ба́рона лежали тела десятка нападавших. Двоих из них схватили преторианцы, остальным, должно быть, удалось спастись бегством.

– Чего удалось добиться от пленных? – спросил Тит.

– Пока ничего.

– Что ж, возьмите их с собой и посмотрите, смогут ли каленое железо и холодные щипцы развязать им языки. Не жалейте негодяев. Я хочу знать, кто стоит за всем этим, и мне безразлично, выживут они или нет. Только пусть не теряют сознания. И молят о смерти.

– Может, хватит смертей? – прошептала Беренис.

– Нет, вряд ли, моя дорогая. Мы уравновешиваем такие вещи на точных весах. Я любил и ценил старика Ба́рону, его плоть и кровь. Потребуется время, чтобы сбалансировать весы.

Однако наемные убийцы умерли, а весы так и остались не сбалансированными. Тит принял решение укрыть Беренис на вилле в Чизальпин-Гол, где она будет в безопасности под охраной специально выделенных двух десятков преторианцев. Тем временем Тит займется интриганами в Риме, которые открыто начали свою кампанию против него с попытки убить ее. Он не боялся заговорщиков. Они были при каждом императоре, когда тот приходил к власти, и Тит всегда был уверен, что справится с ними со временем. Но его тревожила безопасность Беренис, поэтому он был тверд в своем намерении спрятать ее в Голе. Никто не будет знать, где она находится, а преторианцы отдадут свои жизни, если потребуется, чтобы защитить ее. Как только минует угроза, он сразу вернет Беренис к себе. Она позволила убедить себя. Беренис предпочла бы вернуться в Галилею, но она больше не могла делать то, что ей хотелось. Энергия покинула ее. Она писала своему брату Агриппе:

«Я как-то вдруг постарела, если постоянное утомление означает старость. Очень часто мне кажется, что я видела слишком много. Человек живет только одну жизнь и затем возвращается к Всемогущему, когда его время кончается. Но, по моему ощущению, я уже прожила больше, чем одну жизнь, возможно, в этом мое наказание. Ибо я нагрешила достаточно, чтобы заслужить его. Агриппа, брат мой, что мне делать? Мечта стать императрицей Рима близка к воплощению, и, если ей суждено сбыться, думаю, все произойдет не по любви. Я больше не люблю Тита, если, разумеется, я вообще его когда-либо любила. В этом вопросе я совсем запуталась. А вот Давида Ба́рону, Иудея Пурпур, я точно любила. Ах, Давид, сын Она, Иудей Пурпура! Насколько напыщенно звучат все эти латинские имена, когда их переводишь! Я любила его, потому что он был добрым, мягким, мудрым и практичным, когда дело касалось проблем мира. О, как много евреев, подобных ему, я знала! А потом я увидела его и все его семя так жестоко убитыми из-за меня, как будто я сама держала в руках смертоносный топор! Этого я никогда не забуду. Каждую ночь я просыпаюсь теперь со стоном вся в холодном поту, переживая вновь страшное событие. Как все это странно! Несмотря на то что меня приняли как свою в доме Гиллеля, вся моя жизнь, как видится, прошла в насилии, войнах, убийствах и смертях тех, кого я любила больше всего! А теперь покончено и с домом Ба́роны, его древний род кончился. Как горько! Ради этого доброго старого человека, ради мечты, которую он бережно лелеял о нашем царском доме и роде, объединенном с императором Рима, ради этого человека и его надежд я сделаю то, что просит меня Тит, и отправлюсь в сельскую местность Гола, где буду ждать, пока он не пришлет за мной.

Путешествие будет нетяжелым, поскольку Тит предоставил мне удобную галеру, которая не только доставит меня в Голу, но и останется на якоре в устье реки Арно в полном моем распоряжении. Я получила проверенных слуг (теперь, когда Габо мертва, тебе придется позаботиться о ее детях), которые выполнят любое мое желание. Я обращаю на все это твое внимание, чтобы ты понял: Тит не изменился. Нет. Изменилась я, а не он. Тит остался мягким и мудрым, как всегда. Весь Рим уже говорит о золотом веке, который он открывает. Он выпустил тысячи несправедливо осужденных и не посещает отвратительные гладиаторские игрища. Хочу высказать догадку, что большинство народу обожает его, и все говорят – никогда раньше у Рима не было такого честного, мудрого и уравновешенного императора. Разумеется, мне очень льстит, что он считает меня не только красивой и желанной, но и мудрой и здравомыслящей. Хотя такая лесть – горький хлеб.

Ты знаешь, чего мне больше всего не хватает? Искры молодости. Еще кажется, что ничего мне больше на свете не хочется, как вернуться в Галилею и, сидя на берегу озера, слушать песни рыбаков, ставящих свои сети, и наблюдать за их факелами в ночи. О! Душа выпрыгивает из груди при мысли об этом. И кто знает, вернусь ли я когда-нибудь в любимые места. Ведь так много лет Израиль для меня был пустым звуком, просто словом, со стертым значением от частого употребления сентиментальными людьми. Зато теперь, когда я слышу слово «Израиль», глаза наполняются слезами…

Итак, я прощаюсь с тобой. Я уезжаю на некоторое время жить в по меньшей мере незнакомую и отдаленную местность, где зимой выпадает снег, а местные жители, одетые в звериные шкуры, варвары, чей язык непонятен и груб, которые вообще никогда не слышали слова «еврей». Тем не менее, быть может, это именно то, что мне сейчас нужно. Разумеется, мало радости для еврея жить в языческих краях, где все аборигены смотрят на пришельца с опаской, завистью или ненавистью. Если уж мне нельзя вернуться домой, лучше поехать туда, где евреев не знают и тем более не ненавидят. Шлю тебе мою любовь, брат. Не осуждай меня».

Беренис зажгла свечи и прочитала молитву с благодарностью Богу, который даровал еврейскую Пасху. По ее подсчетам, наступил канун Шаббада. Но насколько точны ее подсчеты, чтобы опираться на них? Ей всегда казалось, что за все прошедшее время, следя за днями, она какой-то из них пропустила, какой-то забыла. И это было неудивительно, так как ее дни ничем не отличались один от другого. Что ж, Бог простит ее. Разве не проповедовал святой Гиллель, что последний из людей важнее, чем Шаббад, поскольку Пасха всего лишь память о Боге, тогда как человек – живое напоминание о нем? Итак, она зажгла свечи и произнесла слова древней молитвы. Беренис всегда была разумно религиозной еврейкой, хотя никогда не проявляла чрезмерного рвения в соблюдении ритуалов. Только сейчас, когда на сотню миль в округе не сыщешь ни одного еврея, чтобы поговорить на родном языке, она стала искать успокоения в религиозных обрядах. Гиллель мало ратовал за соблюдение обрядов, но он никогда не оставался в одиночестве.

А Беренис была совершенно одинока. Иногда целый день она не произносила ни слова, разве что со слугами, которые занимались обслуживанием дома. Хорошо еще, что слуги и преторианцы разговаривали на латыни. Местное население состояло из одетых в звериные шкуры длинноволосых и бородатых варваров, немытых, нечесаных и разящих тем стойким, затхлым запахом, который присущ крестьянам, и говорило на своем языке. Ни одного слова из местного диалекта Беренис разобрать так и не смогла. Ее очень удивило, что она, бегло говорящая по-гречески, на латыни, пуническом и старом иврите, которую понимали в Египте и в арабском мире, оказалась неспособной понять варварскую утробную речь.

Преторианцы готовы были нарушить ее одиночество. Неужели Тит думал, что солдаты, назначенные им охранять любимую женщину, не мужчины? Говорили их глаза. Они постоянно шептались друг с другом. В их разговорах с ней за произносимыми словами скрывался более глубокий смысл. «Только дай нам шанс, – беззвучно просили они. – Ты увидишь, что император не единственный мужчина на свете. Мы готовы рисковать своей жизнью, но ты того стоишь, госпожа». Или все это было ее воображение, призванное сохранить ее очарование и красоту? До тех пор, пока преторианцы желают ее, она будет чувствовать, что старость отступает. Или их желание всего лишь продукт того же воображения?