Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 77)

Наступил день, когда капитан вошел к ней и обратил ее внимание на белые башни Тира, видневшиеся в отдалении. Они как раз подходили к финикийскому побережью.

– Посмотри, какие они высокие. Даже выше жилых домов в Риме и построены лучше, по правде говоря. Однажды зимой я снимал квартиру в Тире в семиэтажном доме. Тяжело было подниматься к себе, да я был помоложе. Ну а уж вид из окон, когда доберешься до своей комнаты, – это отдельный рассказ, поверь мне. А климат, скажу я тебе! В Тире очень хороший климат. Хотя кто я такой, чтобы рассказывать тебе, царица Беренис? Ты же лучше меня знаешь Тир.

– Совсем немного, капитан, только то немногое, что помню.

Тем не менее вид Тира заставил ее сердце учащенно забиться. Она почувствовала первые признаки старости – воспоминания о прожитых годах и утрата женственности. Однако не могла скрыть своего волнения.

– Меня всегда влекла сюда погода этого побережья. Бог хранит меня от римской зимы. Она кого угодно погубит. Так здесь… – продолжал капитан.

– Капитан!

– Да, моя госпожа?

– Можно ли причалить в Птолемее, вместо того чтобы идти дальше на юг до Кесарии? Сэкономим несколько часов. Есть ли там док, где можно пришвартоваться?

– Конечно, госпожа, конечно. У меня там кузен. Он наполовину сириец, наполовину еврей и наполовину грек. Три половины? Слишком много. Как бы там ни было, мой кузен владелец дока.

– А мог бы ты нанять носилки с четырьмя носильщиками до Тиберия? Я совсем не желаю задерживаться в городе и сразу после остановки прямо с палубы хочу пересесть в носилки. Я очень устала. Боюсь, что переутомилась и не очень хорошо себя чувствую. Волосы очень быстро седеют. Ты заметил? Они были рыжими, когда я поднялась на борт, разве не так?

– Рыжие как огонь, царица Беренис. Потому что в тот момент, как только я увидел тебя подходящей к моему кораблю, я запомнил цвет волос. Я увидел волосы и сказал себе: вот она, красавица царица Калки. Однако у тебя очень много багажа.

– Отправь его в Тиберий, когда будет время. – Решительным движением она сняла с руки золотой полукруглый браслет. – Возьми это, капитан. Ты был добр и заботлив.

– Нет, нет, нет, – подняв обе руки вверх, запротестовал капитан, тряся курчавой головой так, что черные локоны волос закачались, как маленькие змейки. – Нет, ты слишком добра. Моя галера зафрахтована Флавиями, которые хорошо за это платят.

– Я хочу, чтобы ты взял это, капитан.

– Если настаиваешь, моя госпожа, – произнес капитан, принимая подарок и прижимая его к своим губам. – Я принимаю эту вещь не как плату, а как память о тебе и передам ее детям. Да будут твои годы долгими и благословенными, а твой Бог Яхве милостив к тебе. Я очень уважаю Яхве и евреев. Обещаю, что найму для тебя лучшие носилки в Птолемее.

Капитан приказал перейти на весла, и галера рванулась вперед. Через три часа они прибыли к месту назначения в город Птолемей и плавно вошли в доки.

Беренис ожидала, что путешествие на носилках по холмам в Тиберий окажет на нее успокаивающее и расслабляющее воздействие. Ею даже овладело некоторое нетерпение, когда, раздвинув шторы, она взглянула на открывшуюся картину осенней сельской местности. Во всей своей красе и буйстве оттенков стоял октябрь, время сбора урожая. Галилейские крестьяне по пояс утопали в озерах созревшей пшеницы и ячменя, розовощекие еврейские девицы, распевая древние урожайные гимны, собирали фрукты с отягощенных плодами деревьев. Никогда в своей жизни Беренис не наблюдала такой богатой страды. Земля щедро воздавала своему труженику и в долине на каждом клочке почвы, и на террасах, тянущихся вдоль склонов холмов. И нигде не было видно ни малейшего признака войны, прокатившейся по этим местам. Однако ту войну отделяли годы, и для молодых еврейских юношей и девушек, работающих в полях, та великая война с Римом, бесполезное восстание зелотов и сикариев, была таким же древним событием, как библейские повествования о судьях и царях. Правда, среди представителей старшего поколения находились те, кто утверждал, что помнит, как здесь проходили мощные римские легионы, хотя даже воспоминания становились туманными.

Так выглядела земля. И Беренис хотелось еще и еще наслаждаться видом и запахом родины. Однако у нее разболелась голова, а глаза заволокла пелена со вспышками красных кругов. Наступил полуденный зной. Беренис отдернула шторы носилок. Прохожие не только не узнавали ее, но даже не обращали внимания. Худая, мучимая головными болями седая женщина не вызывала никаких воспоминаний. В какой-то момент Беренис захотелось остановить носилки и крикнуть: «Стойте и посмотрите на меня! Ведь это я – Беренис, последняя царица Израиля! Это меня за мою красоту обожали цари!»

Ничего подобного она, разумеется, не сделала. Просто немного всплакнула от жалости к себе, и ничего больше. Даже когда они остановились на постоялом дворе, Беренис не назвала себя. Она осталась в носилках, заверяя, что здесь ей достаточно удобно. По ее просьбе хозяин постоялого двора принес молока и свежеиспеченного хлеба. Он взглянул на нее, но не узнал. Не узнал и тогда, когда она похвалила его хлеб.

– Обычный деревенский хлеб.

– Хлеб моего сердца, хлеб моей крови, – возразила ему Беренис.

– Что ж, как скажешь, госпожа.

Хозяин пожал плечами и поблагодарил за золотую монету, которой Беренис расплатилась с ним. Если госпоже угодно заплатить в сто раз больше, чем стоит ужин, это ее дело.

Той ночью она почти не спала, а с первыми лучами зари Беренис разбудила носильщиков, спавших вповалку в углу сарая.

– Вставайте, – мягко просила она их. – Мне пора в путь.

Носильщики еле слышно выражали недовольство ее нетерпеливостью. Хорошо этим богачам требовать то одно, то другое, обращаясь с носильщиками хуже, чем со скотом. Хотя с рабами именно так и принято было обращаться. Как будто угадав их мысли, Беренис открыла свою сумку и пересчитала деньги. При ней было сто двенадцать сестерций. Она приказала рабам поставить носилки и разделила деньги между ними.

– Купите себе свободу или распорядитесь деньгами, как вам захочется.

Каждая золотая монета стоила одиннадцати серебром и составляла такую сумму, что рабы пали в ноги, разрыдались и склонили головы до самой дорожной пыли.

– Хватит, хватит, – уговаривала их она. – Только несите меня побыстрее…

Головная боль была ужасной, однако радость рабов, которую им доставила малая толика денег, вызвала у нее слезы. Боль отпустила, и она почувствовала облегчение.

– Я дома, – произнесла Беренис. – Я так счастлива, что вернулась домой.

Когда они тронулись в путь, в ложбинах и долинах лежал туман, затем они поднялись на холм и с его вершины открылась вся панорама и вся ширь любимой земли Галилеи с серебряными зеркалами озер вдалеке. Или это ей только казалось, а в долине продолжал лежать туман?

– Вы знаете Галилею? – спросила она рабов.

О да, они знали. Они исходили Галилею вдоль и поперек по дорогам и тропам, так как хозяин часто сдавал их внаем.

– А вы знаете, где находится дом Гиллеля?

Да, они знали, хорошо знали. Кто в Галилее, нет, во всем Израиле не знает, где дом Гиллеля? Он находится волей Бога в благословенной долине, там они смогут остановиться и отдохнуть на обратном пути из Тиберия, потому что там к рабу относятся как к человеку. Им дадут еду, и в жару они укроются в тени огромного терпентинового дерева.

– Тогда быстрее несите меня туда, – попросила Беренис, – если вы успеете донести меня до полудня, то сможете полежать и отдохнуть в тени этого терпентинового дерева. Только быстрее!

– Как на крыльях, – ответили рабы и ровной трусцой продолжили путь.

Хорошие люди, подумалось Беренис, а когда бежит хороший человек, то Ангел Смерти не может его догнать. Так легко было у нее на душе, так радостно, что она даже всплакнула от удовольствия.

Наконец они прибыли на место, поднялись по пологому склону холма и спустились в долину, где под полуденным солнцем раскинулось старое галилейское сельское поместье. Перед воротами Беренис приказала рабам остановиться.

– Я должна войти сюда своими ногами, – заявила она.

Ей помогли сойти с носилок, но, когда она попыталась стать прямо, колени подкосились, и она упала бы, если бы рабы не бросились помочь ей.

– Прости, госпожа, что дотрагиваемся до тебя, – взмолились они, а она ответила:

– Вы – мои братья.

Опираясь на плечи носильщиков, Беренис добрела до терпентинового дерева, где слуги разворачивали длинные столы, готовясь к полуденной трапезе. Слуги и дети увидели, что к ним приближается Беренис в сопровождении рабов. Гиллель, брат Симеона, сразу узнал ее. Потом ее заметили и узнали его жена Дебора и старая-престарая мать.

Все бросились к ней навстречу, первым бежал Гиллель. Он обнял Беренис со слезами на глазах. Все остальные окружили их. Страшная боль пронзила все тело Беренис. Она только и смогла произнести шепотом:

– Мне кажется, брат, я умираю. Всю дорогу из Италии Ангел Смерти гнался за мной, и вот я дома. Мне нужно лечь, но не в доме, а под деревом. А потом вам следует послать за Агриппой.

– Я пошлю за ним, а тебе еще жить да жить, – пообещал брат Симеона.

Каждый раз, когда Беренис открывала веки, перед глазами стоял туман, и она не могла ничего разобрать. Голова раскалывалась от ужасной боли. Но вот боль отпустила, взор прояснился, и она увидела мужчину, склонившегося над ней. Время играет с ней, подумалось Беренис. Его лицо было в морщинах, волосы и борода стали седые, но тем не менее она сразу узнала Агриппу. Когда он прикоснулся к ее лицу, Беренис схватила его руку и поцеловала: