Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 74)

Несколькими часами позднее, когда Тит пришел к ней в дом Ба́роны, он все еще не мог сдержать улыбки.

– Я помираю со смеху, – сказал он ей. – Боги свидетели, давно я так не смеялся.

– А отец твой смеялся?

– Он был в ярости. Говоря по правде, не будь он из сословия самых закаленных крестьянских середняков Италии, его бы, без сомнения, хватил удар. Пусть побесится. Он заслужил. Никогда, наверное, его не ставили на место с таким искусством и блеском.

– Хватит об этом!

– Что?

– Я не хочу больше говорить на эту тему, – пояснила Беренис, и только сейчас Тит заметил, что она плачет.

– Но почему?

– Я не вижу здесь ничего смешного, – ответила Беренис. – «Сколько тебе лет?» – спросил он. Неужели это теперь главная тема для сплетен в Риме: сколько лет этой еврейской ведьме? Разве для этого я здесь? Послушай меня, Тит, я устала от вашего Рима, и он мне надоел…

Однако Тит заставил ее умолкнуть, заключив в свои объятия. А когда они уже лежали в постели, предаваясь любовным утехам, ее ненависть к Риму прошла окончательно. Как и желание немедленно возвратиться в Галилею.

– Ты молода, как новое утро, – прошептал ей Тит, – и так же стара, как правда.

Тит уехал в Грецию. Он рассчитывал вернуться через несколько недель, однако отсутствовал почти пять месяцев. По возвращении в Рим он пробыл там несколько дней и получил приказ отца отправиться в Африку. Теперь Беренис подолгу просиживала у зеркала, отмечая впервые в своей жизни, как меняется ее лицо. Несколько морщинок, седой волос, который она с тяжелым сердцем вырвала. Часами она лежала в своей комнате, пока косметички наносили лечебные грязи на ее лицо и тело, а затем втирали кремы в морщины вокруг глаз. Никогда раньше она так не заботилась о себе. Беренис никогда не уделяла внимания своей внешности, так как не сомневалась в своей красоте. Теперь ее обуревало неверие в себя. Что произошло? У нее испортился характер, она стала раздражительной, легко сердилась, извела придирками Габо до такой степении, что служанка впадала в истерику. Беренис стало совестно, и она попыталась как-то успокоить свою Габо, которая обратила к госпоже свое заплаканное лицо, еще более постаревшее от обиды. Глядя на Габо, Беренис пришла в ужас. Неужели служанка всего на год старше ее самой? Перед ней всхлипывала маленькая темненькая морщинистая женщина с отвислыми грудями и глазницами, напоминавшими своими складками птичьи гнезда, где лежали ее глаза, печальные от одиночества.

– Разве я заслужила такое обращение? – причитала Габо. – Я так тебя люблю, всю свою жизнь служила тебе, следовала за тобой повсюду, даже на край света. Приехала даже в это языческое царство, которое по праву можно назвать Эдомом, суетой сует и проклятым Господом Богом местом. Я всегда была рабой…

– Нет, нет и нет, – взмолилась Беренис. – Я освободила тебя от рабства много лет назад.

– Тогда я добровольно осталась рабой. Ты когда-нибудь сказала мне спасибо? У меня дети…

– Но они хорошо устроены, Габо, – отбивалась Беренис. – Я дала им приют во дворце в Тиберии, они накормлены, одеты, выучены.

– Разве я такая бесчувственная? Разве мне не хочется видеть их?

Беренис обняла Габо:

– Ты права, тебе следует навестить детей. Я найму для тебя корабль, раздобуду денег, и ты отвезешь им отсюда хорошие подарки, платья для девочек и красивые туники и ботинки для мальчиков.

Габо снова расплакалась и поклялась, что скорее умрет, чем позволит себе расстаться с Беренис. На что Беренис поблагодарила ее и пожаловалась:

– Как же я одинока, Габо. Мне так одиноко и страшно здесь…

– Поедем домой со мной, госпожа. Мы вернемся на еврейскую землю, где Бог Яхве сможет позаботиться о нас. Разве он знает, что нам приходится жить здесь с этими мрачными и ужасными римскими богами?

– Габо, Габо, существует только один Бог, и Он повсюду.

– В Израиле – да, потому что Яхве уничтожил всех других богов. Как Он в древние времена поверг бога Канаана. Но что Яхве может здесь?

Вернуться домой – это стало уже мечтой. Беренис пожаловалась Ба́роне:

– Я так тоскую по Израилю…

– Потому что Тит в отъезде? Но это так естественно, моя дорогая. Послушай меня, я знаю, как долго…

– Кто может знать, как долго все это будет продолжаться? – спросила его Беренис. – Когда мы занимались еврейскими пленниками, в моей жизни появился смысл, потому что требовалось спасти многие тысячи несчастных людей. Тогда все было иначе. А когда все кончилось, время остановилось, и я словно плыла по реке, мечтая взять и утонуть в ней.

– Ты все еще любишь Тита?

– Люблю Тита? Не знаю. Иногда мне кажется, что я люблю его так сильно, что не могу жить без него. Бывает время, я просто равнодушна, не могу понять своего отношения к этому молодому мужчине.

– Разве это не естественно? – возразил Ба́рона. – Пожалуйста, поверь мне, Беренис Бесагриппа, и побудь здесь у меня еще немного. Я расскажу тебе, что мне удалось узнать. Я слышал, что Веспасиан смертельно болен. К нему собрали врачей из Греции и Египта, самых знаменитых на земле, и все они единодушны во мнении, что шансов на выздоровление очень мало или вообще нет. Другими словами, император умирает, и завтра или через месяц, как Богу будет угодно, Тит станет императором Рима. Разве он не клялся сделать тебя императрицей?

– Именно так он и говорил, – согласилась Беренис.

Шли дни и недели, а Веспасиан еще оставался жив. Тит вернулся в Рим, однако болезнь императора вызвала столько интриг и создала так много проблем, что Беренис со своим возлюбленным виделась редко. А когда он все-таки приходил, то выглядел озабоченным и рассеянным. Между ними как будто выросла стена.

– Ты хочешь, чтобы я уехала? – спросила как-то его Беренис. – Если тебе это необходимо, то скажи, и я вернусь в Галилею. Ты должен сказать. Я не могу оставаться здесь без твоей любви.

– Если бы я только мог сказать, как сильно тебя люблю.

– Что из того, Тит? Что из того?

– Как тебе сказать, Беренис? Меня ненавидят, боятся, мне завидуют. Но это часть моей жизни. От этого никуда не денешься. У меня есть брат Домициан. У меня много двоюродных, сводных братьев, друзей, врагов и еще больше тех, кто является и тем и другим одновременно. Я уже преторианский префект. Два года назад отец назначил меня соправителем империи. Год назад он дал мне власть трибуна. Поэтому у меня появились враги, слишком много врагов. Среди них есть те, что ненавидят тебя даже больше, чем меня.

– С какой стати им меня-то ненавидеть?

– Потому, что тебя люблю я, и потому, что ты еврейка. Меня они ненавидят за то, что я люблю еврейку, а тебя – за то, что ты еврейка. Они ненавидят меня, ибо я остался глухим к их призывам выгнать евреев из Рима и лишить их всей собственности в Италии. В богатстве наше проклятие, моя дорогая, а жажда его приобрести – наша болезнь. Теперь же у нас новая болезнь – жажда обрести богатство евреев. Почему бы не убить их? Почему не уничтожить?

– Но ты все равно остаешься Титом. Они никогда этого не забудут.

Тем не менее через три месяца после того, как Веспасиан умер, враги забыли, что Тит стал императором, или понадеялись, что он не обратит внимания на их действия, и двадцать вооруженных людей напали на дом Ба́роны. Беренис как раз вышла из своих апартаментов, чтобы присоединиться к семье хозяина за вечерней трапезой, когда наемные убийцы ворвались в двери. Ее апартаменты выходили на мраморную лестницу и примерно на девять футов возвышались над величественным залом для приемов. Таким образом, с того места, где она стояла, Беренис был виден весь зал для приемов до двери, столовая справа от нее и коридор слева, который вел в кухню. Габо только вышла из кухни с узлом одежды Беренис, которую она пропаривала над огромной плитой, как в тот же момент один из первых ворвавшихся в зал убийц сразил ее одним ударом своего меча, почти отделив голову от туловища. В это же время в комнату входила дочь Ба́роны, держа за руки двух своих детей. Она сразу остановилась и закричала. Второй из нападавших бросился к ней, двое других – к детям, и сразу порубили их мечами. На крик в зал вбежали Ба́рона и двое его сыновей. И тут же пали сраженными на месте. Одновременно полдюжины нападавших бросились через залу к лестнице, где стояла Беренис, которая и была главной целью нападения. Когда она отпрянула назад под прикрытие дверей своих апартаментов, ей вслед полетели мечи и кинжалы, брошенные непрошеными гостями. Один меч влетел в комнату, тем не менее Беренис не пострадала. Не успела она захлопнуть дверь и задвинуть засов, как тут же в нее ударил плечом первый из взбежавших по лестнице убийц. Дверь дрогнула, но устояла. Через мгновение все они навалились на дверь, пытаясь выбить ее весом своих тел и разрубить мечами. Пока дверь держалась, но долго ли это могло продлиться? А если она выдержит, сколько времени потребуется нападающим, чтобы понять, что в апартаменты ведут и другие пути, например через окна и балконы?

Дверь не поддавалась, и нападающие прекратили ее ломать. Наступила тишина. По ту сторону крики прекратились. Это могло означать только одно: все члены семьи дома Ба́роны погибли, если только кто-то не сбежал. Беренис прижалась к стене рядом с дверью. Ее мутило, все стало безразличным, жива она или уже погибла. Сломай они сейчас дверь, она бы не попыталась спастись, а приняла свою судьбу, какой бы та ни была. Ею овладело полное отчаяние. Беренис внезапно почувствовала такую слабость, такую невыразимую усталость и измотанность, что даже стоять ей стало не по силам. Она сползла по стене, припала к полу и стала ждать, когда ее враги проникнут в комнату через окна или используют какой-нибудь таран, чтобы разбить дверь.