Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 73)

В носилках по дороге домой Ба́рона обратился к Беренис:

– Знаешь, моя дорогая, по моему мнению, ты – самая замечательная женщина из всех, что я знал. Я много слышал о тебе, но ни один из рассказов не идет в сравнение с тем, что я увидел. Мне семьдесят шесть лет, поэтому мне позволительно сказать то, что другому запрещено, к тому же у меня есть веские на то основания. Когда твой отец жил в Риме, он остро нуждался в деньгах, и я дал ему кредит в восемьдесят тысяч сестерций…

– Не знала об этом. Я должна выплатить тебе эти деньги? – спросила Беренис.

– Дитя, деньги выплачены тридцать лет назад, и они ничто, совсем ничто. В конце концов существует только одна вещь, заслуживающая внимания, – это Израиль и его судьба на пути, обозначенном Гиллелем. Могу я говорить откровенно?

– Думаю, нам обоим следует быть откровенными, – откликнулась Беренис.

– Совершенно верно, потому что мне кажется, мы нужны друг другу. Сейчас уже все говорят, что Тит обожает тебя. Тогда ответь мне, ты бы согласилась стать его любовницей?

– Нет, не согласилась бы, – спокойно ответила Беренис.

– Хорошо. – Он потер руки от удовольствия. – Я рад, что ты так ответила. Ясно как день, дитя мое, все это предопределено. Не надо сожалений, Тит – неординарный человек. Я думаю, что хорошо знаю его, и ты видела, что он свободно приходит в мой дом и так же свободно уходит. Уверяю тебя, он трезвый, мудрый и справедливый человек, а когда наденет на себя пурпурную тогу, то начнется новая эра мира. Теперь ответь мне прямо, он предлагал тебе выйти за него замуж?

– Да.

– И ты согласилась?

– И да и нет. Мне нужно время.

– Да, в мире ничто не просто. Я думаю, он не сможет жениться до того, как станет императором.

– Почему?

– Разве не понятно? Потому что мы евреи, а ненависть к евреям становится модной для Рима.

– Но почему? – не могла понять Беренис. – Я жила здесь ребенком, и тогда не было ненависти к евреям. Мне думается, люди здесь не имеют настоящего представления, кто такие евреи.

– Теперь имеют. Многое изменилось с тех пор. И сейчас они поняли, что такое еврей. Еврей – это тот, кто не знает горя, кто живет тихо и достойно, остается трезвым и умудряется есть умеренно, чтобы ему не приходилось каждый вечер блевать от обжорства, кто не убивает своих детей при рождении и кто, что самое для них опасное, обращает в свою веру римлян. За последние пять лет здесь, в Риме, в нашу веру обращено восемьсот членов римских семей, лучших семей, посмею тебя заверить. При этом мужчины терпят всю боль и унижение обрезания, чтобы стать евреями. С каждым годом число новообращенных растет. Нам завидуют, моя дорогая, нас боятся и ненавидят. Я думаю, Тит не сможет жениться на тебе без риска потерять трон. Ему следует подождать, пока трон станет его.

– Разве не Титу решать?

– Вот ты и разозлилась на меня. А я стараюсь, чтобы ты поняла, что решает Веспасиан, а Тит ему подчиняется. Видишь ли, моя дорогая Беренис, мужчина любит женщину, женщина любит мужчину – все это в рамках нормы, а эти рамки – весь мир. На кону самая крупная ставка за все времена. Я бы сказал так: если когда-нибудь Рим и Израиль объединятся, для человечества начнется новый век. Да, я мечтаю об этом, однако до настоящего времени такой возможности не было. Теперь это, по меньшей мере, возможно. Только не дави на него. Пусть все случится в самый подходящий момент.

Беренис промолчала, поглощенная своими мыслями. Ей нестерпимо захотелось в Галилею.

Пройдет много времени, пока она вновь увидит Галилею. Невиданный проект, в котором евреи всего мира объединили свои усилия, должен был вот-вот принести свои плоды. Гигантскую сумму собрали, и во всех крупных городах Средиземноморья агенты деловито торговались, покупая еврейских рабов. Наибольшее их число скопилось в Риме. Здесь же находился Центральный банк, куда направлялись основные потоки денег и откуда потом распределялись. Якобар Хакоген и Гидеон Бенгармиш (его дом Шломо имел склад в Остие, и здесь же базировались его суда) присоединились к Беренис в Риме. Они привезли с собой Финиса Хакогена. Его считали погибшим в Иерусалиме, но он возник на рынке рабов в Антиоке и был куплен за символическую сумму в двадцать сестерций, поскольку находился при смерти от голода и болезней. По прошествии четырех месяцев он был еще худ, передвигался с трудом и страшно переживал, что его оценили так дешево. Несмотря на то что все его состояние пропало, он все-таки был последним из выживших членов древнего дома Хакогенов и внуком легендарного Бааса Хакогена. Поэтому Финис мог принести пользу. Это он предложил выбрать Испанию в качестве пункта назначения большинства получивших свободу пленников.

Не только палестинские участники проекта опасались перспективы возвращения в Иудею тысяч выкупленных из рабства зелотов и сикариев, затаивших ненависть и вынашивающих мечту отомстить, но и римляне дали понять, что при первых признаках значительного увеличения числа появившихся в Иудее здоровых мужчин они сразу вмешаются и прекратят их возвращение. В данный момент, благодаря поддержке Тита, римские власти стояли в стороне и лишь наблюдали за продолжающимся освобождением рабов, считая его частным делом евреев и работорговцев. В связи с этим было решено отправлять кораблями как можно больше евреев, при этом взрослых мужчин, женщин и их семьи в Испанию и на юг Франции, а сирот и вдов распределять по еврейским сообществам Италии, Греции и Галилеи. В Испании не было и тени антисемитизма. Еврейские синагоги и сообщества процветали там в прибрежной зоне на протяжении сотен лет. Тысячи испанцев приняли иудаизм.

И все же оставалось множество нерешенных проблем. К тому же следовало заручиться поддержкой лидеров еврейских сообществ в Испании. По этой причине Беренис совершила туда две поездки. Во время первой она отсутствовала в Риме три месяца. Когда она решила второй раз поехать в Испанию, Тит не согласился на столь длительную разлуку и отправился с ней. Только самые близкие его друзья и некоторые евреи знали, что он отправился вместе с Беренис.

Исполнилось полтора года со дня смерти Симеона и пять лет с тех пор, как они расстались в Иерусалиме. Пелена, которой Беренис была окутана все это время, рассеялась. Она чувствовала себя молодой, свободной и удивительно счастливой. Никогда в жизни она не встречала к себе такого отношения и такой заботы, какой окружил ее Тит. Никогда она не была так долго и близко связана с таким человеком, как Тит, добросердечным, открытым и непоколебимо оптимистичным. И никогда она не была так уверена, что ее присутствие на земле столь полезно и необходимо.

Самое удивительное, Тит был искренне готов оставаться в тени и наблюдать за ней со стороны. Кроме сына Бенгармиша Енока никто на галере не знал о подлинном звании Тита. Все считали, что он – богатый и высокопоставленный римлянин. Так же было и в Испании, где Беренис встречали с почетом, граничащим с обожествлением. Это радовало Тита. Беренис удивлялась, как ему удается наблюдать за происходящим без ревности и сомнений, и ей было приятно открыть в нем новое качество, о котором раньше она не знала.

Они возвращались в Рим по суше через сады и долины Северной Италии, прибыв кораблем из Испании в Чизальпа-Гол и продолжив путь на колеснице. Под впечатлением своего путешествия Тит решил представить Беренис своему отцу. Но встреча прошла неудачно.

В величественном дворце императора Беренис почувствовала себя карликом. Все общественные сооружения Тиберия могли свободно разместиться в его залах, и еще осталось бы место для прохода. Сам же Веспасиан, человек с орлиным носом и тяжелым взглядом, сидел за столом и внимательно разглядывал Беренис.

– Итак, ты и есть та еврейская царица, из-за которой мой сын потерял голову, – спокойно констатировал император. Его голос звучал хрипло. – Что ж, ты не похожа на старую ведьму, как мне тебя описали. И я сомневаюсь, что ты годишься в матери моему сыну, что тоже не соответствует тому, что мне рассказывали. Тем не менее ты еврейка. А я не могу сказать, что люблю евреев. Я всегда говорю то, что думаю, и тебе к этому придется привыкнуть.

– Это не самая плохая привычка в мире, – ответила Беренис. – И к ней мне не привыкать. Я тоже говорю то, что думаю. И никогда не мешаю грубость с правдой. Поэтому я могу принять любую манеру общения или не принять. Как мне захочется.

Она внимательно наблюдала за Титом, который всячески пытался сдержать радость, отчего рот его заметно скривился. Веспасиан прорычал:

– Какого дьявола ты тут разыгрываешь, чтобы разговаривать со мной в таком тоне?

Беренис ответила, что прекрасно знает, кто она есть. Тут император повернулся к Титу и потребовал ответа:

– Ты привел ее, чтобы рассердить меня? У меня что, нет других забот? Я еще не встречал еврея, которому можно верить. Даже этому Иосифу Бенматтафею, который пригрелся у нас на груди и сейчас называет себя Флавием Иосифом. Так почему я должен верить этой?

– И правда, почему? – повторила его вопрос Беренис. – Только потому, что ты отец мужчины, к которому я неравнодушна.

– Сколько тебе лет, женщина? – гаркнул Веспасиан.

– Это, император, забота только моя личная и Тита. Кроме того, не обращайся ко мне так – «женщина». Мои предки были жрецами в Иерусалиме и царями в Мегиддо, когда Рим представлял собой кольцо глинобитных хижин, населенных звероподобными существами, не знавшими, как шить одежду и ковать медь. А что касается этой встречи, мне кажется, с меня хватит, и я бы хотела уйти.