Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 72)

– Кто?

– А кто еще другой, по-твоему? Тит!

– Хорошо, ему придется подождать. Взгляни на меня, посмотри на мои волосы! А этот ужасный халат! Пусть подождет.

– Он не собирается ждать, – послышался голос Тита в дверях ванной. – Прошло ровно четыре года с тех пор, как я впервые увидел тебя, и больше я ждать не хочу.

Он прошел по полу, вымощенному зеленым мрамором, и заключил ее в свои объятия. Она очутилась в широкой колыбели его могучих рук и почувствовала себя ребенком, вернувшимся домой.

Беренис и не мечтала уже, что такое с ней случится снова: молодой мужчина касался ее тела, поглаживал, ласкал, пробуждал, возвращал к жизни и ощущению, что она желанна. При этом ее не оставляло чувство вины, страха и удивления. Да, она снова женщина, самая что ни на есть настоящая, ее тело оживает и наполняется музыкой, огнем и ответным желанием. Блаженство от прикосновения рук, пальцев, губ, языка Тита и постоянная потребность в его любви. Ее ужасало то, что она хочет этого, нуждается в этом и сопротивляется тому, что неизбежно. В пульсирующих конвульсиях радости и муки разрядки все сомнения быстро развеялись.

– Я люблю тебя, – выдохнула она, взывая к Богу не как к свидетелю, а как к своему палачу. – Порази меня Бог и гори моя душа во всех пламенях ада, но я люблю тебя, Тит. Я люблю тебя больше самой жизни.

– Твой Бог накажет тебя за это?

– Мой Бог – злой Бог. – Она заплакала. – А ты пришел в Его землю с мечом и факелом и спалил Его священный город…

– Но ты говорила мне, что ему принадлежат все земли. Я скажу тебе, Беренис…

Но он ничего не сказал, а занялся любовью.

Они лежали рядом, и Тит обводил глазами ее длинные с бронзовой кожей ноги, роскошные бедра, широкие плечи, красивые молодые изгибы тела, удивительные черты ее лица и великолепные шелковые потоки рыжих волос.

– Другой такой женщины нет больше нигде на белом свете. Я буду любить тебя всегда и заботиться о тебе.

Страсть переполняла ее, и Беренис снова и снова заключала в объятия его обнаженное тело. Тит стал для нее и ребенком, и мужчиной, и потребностью, и дыханием жизни и бытия.

Она на некоторое время забылась во сне, затем открыла глаза. Тит был рядом.

Беренис спросила:

– Ты что-то собирался сказать мне, любимый?

– Ах! Дай припомнить. Мы говорили о немилости Бога. Яхве не простит мне, но я дал обет Богу вашего Гиллеля. Придет день, и я стану императором. Я поклялся Ему, что когда этот день наступит, то сделаю весь мир, которым правит Рим, садом справедливости и красоты. Я отплачу Ему за то, что он подарил мне Беренис. Взамен я построю мир, в котором не будет места страху и голоду, в котором человек станет спокойно жить и трудиться, а война останется только страшным воспоминанием. Уверяю тебя, что я это сделаю, потому что, когда ты рядом со мной, я способен на все. На все.

Беренис улыбнулась ему как ребенку. Он и был ее ребенком – ее собственной прекрасной юностью, данной Беренис, чтобы вернуть ее молодость. Тит весь полон юности и силы, и эта юность и сила перельется в нее. А вместе они смогут сделать все, что угодно. Все, что угодно…

Теперь он спал, а Беренис лежала рядом и смотрела на него. Затем уснула и она. Первые лучи зари только-только проникли в ее комнату, когда Тит разбудил ее. И опять его прикосновение пробудило в ней источник жизни и бытия.

Лежа с закрытыми глазами, Беренис слышала его тихий зов.

– Да, – ответила она.

– Скажи.

– Я люблю тебя, Тит Флавий.

– А ты будешь моей женой?

– Если захочешь.

– Разве я всю жизнь не хотел этого?

– Всю жизнь? Слишком долго.

– Только не для нас, благословенная Беренис. Для нас любовь всегда вечна.

– Ты так молод, Тит Флавий. Ты молод, и твой город молод, и народ твой тоже молод.

– Для тебя я буду стар, как время.

– Ах! Что это решит?

– Мне нечего больше решать. У меня есть ты, моя любимая. Поэтому есть все. Жизнь и вечность.

– Ты на самом деле удивительный мужчина, – призналась Беренис. – Я не знаю, чтобы ты когда-нибудь совершал жестокие или необдуманные поступки. Или произносил жестокие слова. Ты самый мягкий человек из всех, кого я знала…

– Тем не менее я остаюсь римлянином, – заметил Тит.

– Да.

– А ты – еврейкой. Разве ваш Гиллель не учил, что у Бога всегда есть умысел и промысел? Получается, что мы – соединившиеся по Его воле – еврейка и римлянин. Но если это правда, что твои родственные корни уходят в глубь веков на три тысячи лет, к началу времен, справедливо ли, что они нашли свой приют в моих объятиях?

– О! Какой эгоизм! Какое самомнение!

– Да! Потому что нам предстоит править целым миром. Ты и я, еврейка и римлянин, соединились наконец ради наступления золотого века человечества. Разве этот несчастный, битый старый мир не заслуживает этого?

– Твои мечты чересчур красивы, чтобы я развеяла их.

– Мои мечты станут непреложными фактами истории. Только не оставляй меня, Беренис. Без тебя я ничто. Клянусь всеми богами, что говорю искренне: без тебя я ничто. Но с твоей поддержкой, твоей любовью, твоей заботой обо мне, твоей оценкой, что я чего-то стою, все для меня становится достижимым. Поэтому обещай мне, что никогда не покинешь меня.

Она промолчала, а потом сказала:

– Пока ты хочешь, чтобы я была с тобой, я буду рядом. Это я обещаю.

На следующий день Давид Барона о визите Тита даже не упомянул. Большая часть дня была посвящена встрече с видными деятелями еврейского сообщества. Семнадцать евреев обещали двадцать два миллиона сестерций либо в качестве дара, либо в виде обещания собрать эту сумму в течение двух месяцев. Не все деньги будут найдены в Риме или даже в Италии. Нужные люди немедленно отправлялись в Африку и Испанию. Тем не менее обещания давались под гарантии, сомнений в том, что деньги поступят, не оставалось, и теперь наконец-то в этом грандиозном финансовом предприятии стал виден финишный порог. Беренис заметила за собой, что она очень изменилась. Не просила денег, а требовала их. Мягко, спокойно, тем не менее требовала, причем с той твердостью, к которой никогда не считала себя способной. И мужчины послушались ее.

Вечером она ужинала с Ба́роной и его семьей, и они были совершенно очарованы и покорены ее прямотой, простотой и невиданной красотой. Для людей, воспитанных в роскоши Рима, где каждая женщина, которая могла это себе позволить, красила свое лицо, накладывала помаду на губы, пудрила щеки и окаймляла глаза красно-черными тенями, вид галилейской царевны, ненапомаженной и ненакрашенной, казался удивительным и невероятным. В Италии, где большинство мужчин отличалось малым ростом, а женщины были еще мельче, благодаря стати и широким плечам Беренис выделялась среди окружающих своим происхождением и загадочностью. Дети дома Ба́роны боготворили ее. Девочки пытались копировать ее походку и манеру поведения.

После ужина Ба́рона отвел Беренис в сторону и сказал:

– Я думаю, моя дорогая, нам следует обсудить пару вопросов. Не нашего вчерашнего ночного гостя. В любом случае это не моя забота. Меня заботит проблема рабов. Ты должна знать следующее: император Веспасиан получил трон, вместе с ним и многие проблемы, в том числе финансовые. Другими словами, империя на грани банкротства. Не смотри на меня с таким удивлением. Римляне используют самую примитивную концепцию финансов, и их схема сбалансирования бюджета заключается в сведении непомерных расходов с одинаково непомерными доходами от международного грабежа. Придет время, и им придется расплачиваться за это, причем огромной ценой. Однако в настоящий момент им удается выходить из одного кризиса, но тут же они оказываются в другом. Таким образом, когда Тит начал осаду Иерусалима, Веспасиан, с его пониманием денежного оборота, заложил двести тысяч еврейских рабов крупным работорговцам и получил опцион на пять миллионов сестерций. Мы хотим сохранить жизни пленников до того, как соберем достаточно денег. Единственный путь сделать это, по моему разумению, – заверить посредников, что ты не будешь оказывать на Тита чрезмерное давление, чтобы разорить их. Другими словами, мы обязаны гарантировать их опционы, для чего ты лично должна, как мне кажется, встретиться с ними. Мне трудно об этом говорить, но эти люди – не евреи и они не похожи на тех евреев, с которыми ты общалась сегодня. Они даже не похожи на римлян. Посредники очень богаты, но принадлежат к нижайшим из низких, к самому отребью на земле. Поэтому, если ты считаешь, что не можешь…

– Я встречусь с ними, – оборвала его Беренис.

На следующий день она встретилась с работорговцами в их общей комнате на рабском рынке в конце Цирк Максимума. Здесь собрались влиятельные и богатые люди, но они представляли собой смесь племен и народов, без гражданства, немытые, как будто в знак протеста, отвратительно пахнущие и грубые на язык. Они обращались к Беренис, называя ее просто еврейкой, хотя прекрасно знали, кто она. Ба́рона пристально наблюдал, как она общалась с работорговцами, ни на минуту не теряя своего хладнокровия, контролируя себя и ведя беседу твердо, но без враждебности, как будто имела дело с группой агрессивных мальчишек. Мягко, но неуклонно она заставила их отказаться от выгодной сделки, а когда встреча закончилась, каждый из ее участников поклонился ей. Их было семеро, по очереди они подходили к ее руке.