Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 70)

Но все равно денег до оговоренной суммы не хватало. Поэтому Беренис отправилась на корабле в Александрию с Якобаром и братьями Баргора, чтобы собрать недостающую часть. Тем временем дети-рабы группами переправлялись в Галилею.

Все дома и находящиеся на берегу озера дворцы Беренис использовались для приема рабов. Здесь их откармливали, лечили и отсюда отправляли в другие города, в Грецию, Италию, Северную Африку, туда, где еврейские сообщества были достаточно многочисленны, чтобы принять бывших рабов и вернуть их к деятельной жизни. Это была трудная и широкомасштабная работа, часто негибкая, внешне безнадежная, но не останавливающаяся ни на минуту, несмотря на недостаток продовольствия, растущее недовольство галилейских евреев по отношению к евреям Иудеи, продолжающиеся недоразумения, склоки и ненависть среди еврейских пленных, как свободных, так и рабов. Зелоты продолжали бороться против приверженцев дома Гиллеля, а сикарии вообще против всех.

В галере на пути из Кесарии в Александрию Беренис расслабилась, часами лежала на диване под навесом и наслаждалась вниманием и беседами трех говорливых мужчин: двух купцов из Александрии и банкира Якобара Хакогена. Габо, постаревшая, еще более раздражительная, страдающая морской болезнью, заявила Беренис, что не доверяет евреям, живущим за пределами Израиля. По какому праву они вообще считают себя евреями? Тем не менее она подкрадывалась поближе, чтобы послушать рассказы Филиппа Баргоры о невероятных приключениях во время его путешествий вокруг света в страну людей с раскосыми глазами и желтой кожей, где тысяча обнесенных стенами городов и где армии на слонах воюют друг с другом. Он мешал правду с выдумкой, но все равно очаровал Беренис, а умные и занимательные беседы с тремя ее попутчиками скрасили и оживили их путешествие. Беренис не заметила, как пролетело время: стремительная каботажная галера уже входила в доки Александрии.

Так все начиналось. Долгое время Беренис не знала покоя. В Александрии ее догнало послание Тита, отправленное им скоростной галерой, в котором он писал:

«Так вот, моя любимая Беренис, получается, что я больше не могу откладывать свое возвращение в Рим. Мой ум полон тобой, как и сердце. И в том, что я, имеющий право на все остальное, что только может предоставить наш мир человеку, не могу взять тебя с собой, – для меня урок смирения, ставшего привычкой, которую я никогда не считал благом. Тем не менее я обещал быть терпеливым. Мы с тобой – оба личности, моя любимая, очень сильные и полные желаний личности, и нам еще многое предстоит в жизни. Я знаю, чем ты сейчас занята. Заверяю тебя, что я не собираюсь много праздновать и предаваться развлечениям. Изысканный свет в Риме уже смотрит на флавианцев как на суровых и вдумчивых правителей, не склонных плясать при первых звуках труб.

Опасаюсь, что не смогу поколебать сложившуюся репутацию. Я буду думать о тебе и отправлять послания тебе во все уголки света, где смогу тебя застать. А если тебе вздумается послать мне слово с поздравлениями или по еще какому-нибудь поводу, я принесу жертву всем известным богам, в том числе и вашему злому Яхве, у которого так мало оснований одаривать меня своими благами.

По-прежнему тебя люблю. Мои наилучшие пожелания и заверения в готовности всегда служить тебе».

В Александрии Беренис встретилась с самыми влиятельными евреями города. Когда она всматривалась в лица присутствующих, то подумала, что бы они сказали, узнав, насколько ее мысли заняты неким римлянином, по возрасту годящимся ей в сыновья. Что бы они подумали о ней в таком случае? Хотя по-настоящему ее это мало волновало. Для Беренис не имело значения, что о ней думают другие люди. Алабарх умер. Филипп умер. Быть может, и Беренис, та, что когда-то давным-давно приезжала в Египет, тоже умерла?

– Итак, мы считаем, – обратилась она к присутствующим, – что освобождением от грехов станет для нас возрождение из пепла Иерусалима не мертвых, а живых…

В поведении александрийских евреев чувствовалась напряженность, усталость и враждебность. Они уже не были той направляющей и движущей силой города, как прежде. Александрия больше не их город. Круглые сутки они жили в окружении враждебно настроенного населения. Старший среди них алабарх Каспер Шамо Хакоген заявил Беренис и Якобару:

– В чем заключается наш долг перед Иерусалимом? Что случилось в Иерусалиме? Бунт, повлекший гибель многих и многих евреев, потерю нашего имущества в пожарах, грабежах и разрушениях на миллионы сестерций. Из-за Иерусалима язычники посходили с ума и до сих пор не вернулись к здравому смыслу. Чем был Иерусалим? Следует ли нам оплакивать такое чудовище, как Баргиора? А ведь его уже возвели в ранг героя! Что ж нам теперь, скорбеть по нему и его сикариям?

– Нет, – с откровенной простотой возразила Беренис, – не этого мы просим. Хотя, если вам хочется его оплакивать, я буду рыдать вместе с вами. Он убил моего мужа, Владыку. И все равно я буду оплакивать его. Потому что мы сами вскормили его. Мы, евреи, сделали его таким, каким он стал, но все же Бог возложил на нас обязанность совершить что-то более удачное. Мне бы хотелось, чтобы вы пролили слезы по кому-то другому. Например, пожалели восемь тысяч рабов, большинство из которых маленькие девочки. Их мы должны выкупить у смерти в кратчайший срок. Кратчайший…

Затем она изложила создавшуюся обстановку.

– Восемь миллионов сестерций – это безумие, – заявил один из присутствующих.

– Легенды о богатстве евреев в Александрии – в прошлом, – настаивал алабарх.

– Такова была воля Бога, чтобы Иерусалим пал, – добавил третий.

– Нам известно, что происходило за городскими стенами, – предупредил четвертый.

– Помоги мне Боже! Мне стыдно за то, что я александриец! – воскликнул Кадмий Баргора. – Я-то вас всех знаю! Лгите царице, если вам так нужно, но не мне. Я знаю тебя, тебя, тебя, тебя и тебя. – Он указал пальцем на каждого. – Речь идет о жизни и смерти! Вы что, хотите установить цену человеческой жизни? Ее муж был внуком Гиллеля. Гиллеля! Говорят, когда Гиллель умер, по Александрии текла река слез. Получается, все слезы выплаканы? Ни слезинки не осталось?

Деньги для окончательного выкупа детей в Александрии нашлись. Однако начатую игру надо было продолжать. Теперь проблема возникла в Антакии. Оттуда Беренис переехала на Родос, где были выкуплены восемнадцать тысяч евреев-рабов. Обещанные три месяца подходили к концу, и она написала Титу в Рим. Как потом оказалось, это письмо до него не дошло. На Родосе к Беренис присоединился Анат Берадин. Он привез сообщение, что пленных евреев начали убивать в Саламесе и морить голодом в Тире. Евреи Родоса собрали четыре с половиной миллиона сестерций, и все равно их не хватало. Берадин заложил банкирам четыре тонны шерсти и двенадцать тысяч овец в Анатолии в обмен на еще три миллиона сестерций. Им же он перезаложил свои золотые запасы в различных городах. Беренис поняла, что Берадин разорен. Когда она заговорила с ним об этом, он пожал плечами:

– Мне семьдесят три года, Беренис. Моя игра сыграна. Ты слышала старую легенду о том, что Ангел Смерти предупреждает человека за семь месяцев до смерти…

Его предчувствие оправдалось, год еще не закончился, а до Беренис дошло известие о смерти старого банкира. Однако сейчас у нее было такое ощущение, будто она строит дамбу из песка на берегу моря и мечется вдоль нее, пытаясь голыми руками уберечь ее от размывания волнами. Ей казалось, что весь мир осведомлен об очередном безумии евреев. Сначала они спровоцировали убийственную для себя войну с Римом, а теперь пытаются выкупить из рабства целый народ. С Якобом Хакогеном она ездила в Афины, где один богатый греческий работорговец сказал им:

– У вас, евреев, все эти дела с рабством и свободой постоянно крутятся в сознании. Все, что вы делаете, вызывает у вас воспоминание о том, что ваш Яхве освободил еврейский народ от рабства в Египте. Вы не первые, кто потерпел военное поражение. Когда Рим сломал хребет Греции, римляне только за неделю захватили и сделали рабами четверть миллиона человек, из них половину перебили. Так устроен мир, что всегда рядом жизнь и смерть, война и мир, свобода и рабство. В этом содержание бытия, и вы должны согласиться с этим. Послушайте меня. Я – богатый человек и не нуждаюсь в деньгах. Позвольте вам сказать, что все в Афинах и во всех богатых городах, если моя догадка правильна, смеются над евреями. Ни для кого уже не секрет, что открылась возможность быстро разбогатеть. Просто нужно завладеть дюжиной рабов, а богатые евреи заплатят столько, сколько запросишь, любую цену. Сумасшествие! Кто они, эти рабы-евреи? Убийцы! Отбросы Иудеи! На что они годятся? Кто купит сикария? Этот мир прогнил до основания, однако купить себе убийцу не каждому по плечу, даже если есть возможность поторговаться. Если вы хотя бы месяц не будете вмешиваться в работорговлю, мы вычистим взрослых мужчин, а потом можете покупать своих детей и женщин по честной цене.

Со своей точки зрения, решила Беренис, при его видении мира и складе мышления, грек был не так уж и не прав. Окруженная плотным кольцом закованных в железо стражей, она посетила один из афинских лагерей, где содержались пленные мужчины. Полуголодные, завшивленные бородатые солдаты-евреи смотрели на нее с немой ненавистью и плевали с проклятиями на землю, куда ступали ее ноги. Беренис такое отношение не смутило. Но когда Якобар смог собрать вместе в Афинах зажиточных евреев из Никополиса, Коринфа, из самих Афин, а также несколько благородных спартанцев (которые мнили себя в некоторой мере евреями по вековечному кровному братству), она плакала, взывая к присутствующим. Никодим Каст, спартанец, владелец нескольких относительно крупных оливковых рощ в Аркадии, заявил, что он ни в коей мере не оспаривает благородных намерений царицы Калки, однако они не могут продолжать начатое дело с прежним безрассудством, поскольку трудно ожидать, что зажиточные люди согласятся на саморазорение ради пленных евреев. Даже в Спарте, напомнил он Беренис, сикарии вызывают отвращение и ужас. И настолько кошмарными были рассказы о междуусобной войне в Иерусалиме до вмешательства римлян и терроре, чинимом сикариями, что большинство людей не были расположены поддерживать этих пленников. Слишком многие считали, что их нынешнее положение стало справедливым наказанием.