Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 69)

– Боюсь, моя дорогая Беренис, вам еще придется повоевать, – возразил Тит. – Никто в мире не отваживается жить без меча.

Они поднялись еще выше, где росли кедры, и сели в тени на пряно пахнущий ковер из опавшей хвои под деревьми. Прохладный ветер с запада ласкал их тела.

– Прекрасные здесь места, – произнес Тит, – красивые, древние. Таких деревьев нет нигде на свете.

– Они очень старые, старые, как мир. Наши легенды гласят, что эти деревья посажены руками Бога. Греки считают, что это глупость, но мне нравится такая легенда. Для нас эти деревья святы, из них мой прадед построил Храм.

– Да. Они пылали как факел, – кивнул Тит.

– Дерево легко горит и приятно пахнет. А если тебе так нравится наша земля, Тит, то почему бы тебе не остаться здесь навсегда?

– Ты меня просишь?

– Да, прошу.

Он повернулся на живот, вытянул ногу, подпер щеки руками и пристально посмотрел на нее.

– Но как бы я ни просила, – продолжала Беренис, – мне не удастся удержать тебя здесь…

– Беренис, – произнес Тит, – ты похожа на эти места, с твоими странными зелеными глазами, с волосами цвета кедра, длинноногая, как деревянные скульптуры, на которых молятся греки. Я бы жизнь отдал, чтобы остаться здесь. Однако я – сын Веспасиана, и, расстанься я с жизнью во исполнение твоей просьбы, мое тело все равно вернут в Рим.

– Ты любишь его?

– Моего отца?

– Мой отец был царем. Я никогда его не любила.

– Я научился любить Веспасиана, когда он еще не был правителем. Он был для меня все. И мать, и отец, и нянька, и учитель. Такой простой человек, очень простой. Отец вышел из бедных, невыдающихся людей. Он относился к тем римлянам, которых никогда не посылали за моря править вассалами. Нет. Мы посылаем в свои владения самые отбросы, тех, кто лжет, интригует, даже убивает ради поста прокуратора или проконсула, потому что это самый короткий путь к богатству. А жажда богатства, денег, денег и снова денег – настоящая болезнь Рима. Она станет когда-нибудь причиной его гибели. Тем не менее мой отец никогда не страдал этой болезнью и учил меня совсем другим вещам.

– Каким, Тит Флавий? – спросила Беренис.

– Оценивать мужчину. Или женщину. Смотреть на такую женщину, как ты, и видеть, чего она стоит. Поверь мне, Беренис, я никогда не смотрел на женщину так, как смотрю сейчас. В одном мы с тобой одинаковы. Я тоже не лгу. Не потому, что я последователь Гиллеля, а потому, что так меня воспитали. И я признаюсь: ты единственная женщина в моей жизни. Да, у меня были женщины, я изводил себя развратом и пьянством. Этого от меня следовало ожидать, но я не любил так, как мужчина должен любить женщину. Я ждал, ждал в полной уверенности, что найду свой идеал. Именно поэтому, когда я увидел тебя, то сразу все понял. Я тебя люблю, Беренис. Люблю настолько сильно, насколько мужчина может любить женщину. Ты на двенадцать лет старше меня. Так оно и есть. Я не закрываю на это глаза. Но это ничего не меняет. Двадцать, тридцать лет – и все равно ничего не меняет. В тебе воплотилось все, что я желал бы видеть в женщине, в самой красивой, самой мудрой, как ни в ком другом. Другой для меня не будет. К тому же я не настолько глуп, чтобы не заметить, что ненависти ко мне ты не испытываешь, скорее наоборот, смотришь с известным интересом, с добрым чувством. Признай это!

– Признаю, Тит Флавий.

– Я не давлю на тебя. Боги свидетели, не давлю. Пусть сначала заживут раны, прошло еще слишком мало времени. Терпения мне не занимать.

– Терпение, терпение, ты считаешь, что время когда-то остановится? Чего ты ждешь?

– Твоей любви.

– Пока я состарюсь и высохну? Я уже бесплодна. Как говорят здесь старые жены, чрево мое проклято. Как проклят весь дом Ирода. Не осталось больше семян. Только мой брат и я сама. Мы скоро состаримся и потом исчезнем навсегда. Чего ты собираешься дожидаться, Тит Флавий?

– Своей судьбы. Мне не уйти от нее, как не уйти от смерти, которая ждет меня где-то на моем пути.

– Ах, все это римская болтовня. Мы, евреи, не верим в такую судьбу. Когда Бог спускает человека на землю, он дает ему полную свободу. Мы сами определяем свой путь, да и смерть чаще всего тоже сами. Ты еще слишком молод, полон жизненной энергии. Придет день, станешь императором, и тебе нужны дети, плоть от твоей плоти…

– Беренис, – оборвал ее Тит. Она замолкла и посмотрела на него. – Беренис, позволь мне самому решать, какой станет моя судьба. Я не мальчик. Мне подчиняется армия в восемьдесят тысяч человек только здесь, в Палестине, а как легату моего отца – вообще полмира. Огромный флот или большая армия начнут действовать по одному только моему слову или оттиску моей печати. Мне принадлежит власть над жизнью и смертью миллионов людей. Я посылал своих солдат сражаться и видел, как великие нации и большие города падали ниц под моими ударами. Ясное дело, я хвастаюсь сейчас самым отвратительным образом. Но я знаю, чего хочу и что мне нужно, и отдаю отчет в своих действиях. Прошло три года, как я впервые увидел тебя, и за все это время ничего не произошло такого, что могло бы изменить мое мнение о тебе. Ты самая красивая и мудрая женщина. Я тебя люблю. И я терпеливый, потому что люблю глубоко, очень глубоко.

Он говорил по-латыни очень правильно, как человек, познавший в совершенстве ораторское искусство, но в то же время оставался жертвой своего голоса и его силы. Одновременно в его глазах застыло что-то еще, что-то умоляющее. И это тронуло Беренис, несмотря на всю ее решимость не поддаваться своему чувству. Тит подошел поближе и слегка погладил ее по лицу. Она покачала головой. Затем он нежно поцеловал ее. Беренис видела, что его всего трясет и он с трудом сдерживает себя, поэтому отстранилась и встала. Тит тоже поднялся и долго смотрел ей в лицо, затем обнял. Она не сопротивлялась, однако не проявила ни страсти, ни желания. Вместе с тем его мускулистое тело, его запах мужчины, который она совсем забыла, и сила его объятий – все это вместе возымело свое действие. И тем не менее она все-таки высвободилась из его рук и отошла в сторону.

– Когда заживут раны, – произнес Тит.

Беренис срочно вызвали в Кесарию. Гидеон Бенгармиш и Якобар Хакоген умоляли ее приехать и привезти с собой все драгоценности и все золото, которое она только сможет собрать. Срочность, как оказалось, была вызвана дешевым и грязным шантажом. Два сирийских и три египетских посредника в работорговле, имевших долю в восемь тысяч еврейских пленников, в основном девственниц в возрасте от шести до тринадцати лет, воспользовались слухами о создающемся еврейском синдикате. Эти слухи подкреплялись запретом Тита убивать рабов. Теперь они объявили, что собираются отправить рабов пешком по северному берегу Синая в Александрию. Предстоял трудный и длинный путь, который будет стоить многих жизней, даже если рабов станут хорошо кормить и среди них не будет больных и слабых. Однако эти пять посредников потратили все деньги, закупая рабов, и прокормить их смогут только за счет продажи части из них. Однако покупатели не находились. Всем стало известно об огромном количестве рабов-евреев, предложенных к продаже. Знали и то, что Тит отказал в просьбе уменьшить их число, чтобы удерживать цены на высоком уровне. Посредники и покупатели со всего мира съехались на основные рынки рабов в Анатолию, Грецию, Палестину и Египет, хотя торги еще не начинались. Все ждали падения цен, так как рабов должны были выставить на рынок по бросовым ценам. Нетерпеливая пятерка разработала свой коварный план. Их разговоры передавались от одного к другому и в конце концов дошли до Бенгармиша, который все еще держал склады в Кесарии. Посредники так и заявили ему:

– Либо ты покупаешь у нас восемь тысяч рабов, либо мы уморим их голодом во время перехода. Ждать не будем.

В Кесарии не оставалось ни одного еврея, с кем можно было бы оценить обстановку, проанализировать мотивы посредников и весомость их угрозы. В грандиозной резне пять лет назад в Кесарии погибли все евреи. Она стала городом, который евреи ненавидели, избегали и считали проклятым. Братья Филипп и Кадмий Баргора Хакоген, два очень богатых александрийских еврея, занимавшихся китайским жадеитом и практически державших монополию на него, приехали для переговоров с банкиром Якобаром по поводу займов. Они были знакомы с посредниками, точнее, с египетской троицей, как отталкивающими и отъявленными негодяями, готовыми на все ради денег, и убедили Якобара и других обратить на них серьезное внимание. Посредники назначили цену в тысячу сестерций за рабыню на том основании, что молодые девственницы пользуются большим спросом. Цена в восемь миллионов сестерций на первый взгляд казалась невероятной, но соглашение все-таки было заключено, и пять посредников в торговле рабами сразу стали богачами. Братья Филипп и Кадмий продали весь жадеит, который был в их распоряжении, а Якобар внес всю наличность займа, которую он получил от сделки с ним.

Бенгармиш лично собрал миллион сестерций, и все равно им пришлось обратиться за помощью к Беренис. На складе Бенгармиша, где они встретились, она открыла шкатулку, чтобы показать жемчуг, бриллианты и рубины общей стоимостью в три с половиной миллиона сестерций. При ней также был кредитный запрос ее брата Агриппы.