Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 68)

– Это религия? – спросил Тит.

– Нет. Мы – евреи. Нам не нужна никакая другая религия.

– Тогда что же это – всего лишь школа? Но ни одна школа не служит жизненной основой для людей. А когда ты говоришь о евреях и их вере, я чувствую себя преступником. Но поверь мне, Беренис, я не хотел, чтобы Храм сгорел. Я старался сберечь его, но он все равно вспыхнул. От чьих рук, римлян или зелотов, мне не известно. Но Храм сгорел, и Яхве мертв. Видимый или невидимый, но Он умер, и Его Храма больше не существует. Итак, что вы имеете в виду, когда называете себя евреями? Когда говорите, что вам не нужна никакая другая религия? Всем людям нужны боги.

– Возможно. Хотя наш Бог никогда не жил в Храме в том смысле, который вы вкладываете в эти слова.

– Вы поддерживали Храм.

– Да. Потому что это было древнее сооружение, а мы очень древний народ.

– А кем был Гиллель? Одним из ваших пророков?

– Нет. Просто человеком. Учителем. То, что мы называем ребби.

– Чему он учил?

– Ах! – Беренис улыбнулась. – Всему и многому. Римлянину это должно быть известно.

– Как же ты хороша, когда улыбаешься! – произнес Тит. – В твоем облике, в каждом движении я вижу красоту, как будто сущность твоего бытия заключается в том, чтобы создавать ее. А когда ты улыбаешься…

– Ты научился говорить комплименты.

– Не потому, что имел богатую практику, поверь мне, – раздраженно ответил Тит.

– Ах, почему это тебя так раздражает, Тит Флавий? Такую великую и облеченную властью личность, к тому же молодого и приятного на внешность человека, и тебя раздражает, когда пожилая еврейка подозревает тебя в восхищении женщинами и любви к ним?

– Пожилая еврейка? Именно такой ты видишь себя, Беренис?

– Нет, – призналась она. – Это поза. Я смотрела на себя в зеркало сегодня. Видела лицо и тело. Мой возраст при мне, хотя и не на лице…

– Ты всегда отвечаешь правдиво, – заметил Тит.

– Ты спрашивал, чему мы учим. Этому и учим.

– А чему еще?

– Любить ближнего своего как самого себя.

– Да, да, – согласился Тит. – Я это слышал. Слышал в Риме и в других местах. И эти слова исключительно убедительно звучат в этом мире глупости, поэтому и распространены.

– В таком случае моя вера – глупость?

– Нет, нет. Я не то хотел сказать, ты ведь знаешь, Беренис. Я просто думаю, что все это неосуществимо. Ваш дом Гиллеля может выжить в мире, где римляне поддерживают закон, порядок, уважение и стабильность, а не благодаря любви к ближнему.

– Мы можем спорить вечно, Тит Флавий.

– Да. Я тоже так думаю. И ваше кредо – не воевать никогда?

– Наше кредо заключается в том, чтобы не иметь жестких правил. Мы не орден, из которого изгоняются люди. Мы стараемся учить людей вести себя цивилизованно, не знаю, как выразить это по-другому. Одни из нас не способны убить ни при каких обстоятельствах. Другие думают иначе. Лично я…

– Ты женщина, Беренис, поэтому здесь у тебя не должно быть проблем.

– Не должно? Но тем не менее однажды я лишила жизни двух человек. С легкостью и с таким же чувством раскаяния, с каким ты задуваешь свечу. Рассказать? Многие годы я не касалась этих событий прошлого.

– Только если тебе этого хочется…

– Не знаю, почему я должна этого хотеть. Скорее мне хочется, чтобы ты понял меня, нас, наши пути; понял этот сельский дом в долине, что он сам по себе значит, что значит для таких людей, как мы, которые только что наблюдали гибель нашего города, гибель нашего Храма. Мы помним, как плакал Исайя и говорил: «Если я забуду это, о Сион, пусть отсохнет моя правая рука». Теперь мы все плачем, так как что-то важное уже прошло. У меня был дворец на горе Сион. Каждое утро я просыпалась до зари, одевалась и спешила на площадь, чтобы увидеть восход солнца над Иерусалимом, увидеть, как Священный Храм становится золотым, взглянуть вниз на чудесные тени холмов Иудеи, на этот пылающий контраст черного и желтого. И все мое существо трепетало от радости, ибо я была частью этого древнего и святого города, всего его величественного благородства и захватывающей дух красоты. Теперь ничего этого нет, возможно, ушло навсегда. Не по твоей вине, Тит Флавий, но и ты, и я повинны в гибели города. Что еще остается евреям, кроме этого поместья, которое мы зовем домом Гиллеля? Теперь он для нас все: наш Храм, наш путь и наша надежда. Ты меня понимаешь?

– Стараюсь, – кивнул Тит.

– Иногда я задаюсь вопросами, насколько я понимаю те или иные вещи, кто я и что я. И тогда я разговариваю так, как сейчас, потому что не очень часто мне попадаются собеседники, с которыми возникает желание поговорить откровенно. Много лет тому назад по распоряжению императора Клавдия был убит мой отец. Император считал, и не без оснований, что отец вынашивал против него замыслы. Мой брат Агриппа и я знали, кто убил отца, тем не менее подобрали одного незадачливого жреца, которого оба недолюбливали, и приговорили его к смерти за не совершенное им преступление. Затем, несколькими неделями позднее, один из солдат попытался заняться со мной любовью. Бедный мальчик, он был влюблен в меня и совершил глупость, когда не сдержал своих чувств и коснулся августейшей особы. Он больше ничего не сделал, только прикоснулся ко мне, но я приказала запороть его до смерти. Это определило мою жизнь, в этом заключается начало начал и мораль дома Ирода, где воспитывались Агриппа и я. Я помню ту атмосферу: ужасная скука и подавленность, озлобленность, безнадежность и полнейшая пустота жизни, лишенной любви. Этим отличалась вся история Иродов и, вероятно, Юлианов тоже. Не было цели, ради которой стоило жить. Сутью существования этих домов стало медленное умирание. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Тит Флавий?

– Мне кажется, да, хотя и не совсем. Скажи, Беренис, что в таком случае дал тебе дом Гиллеля?

– Жизнь.

– Все мы живем.

– Ощущение радости жизни – вот в чем преимущество нашего существования по Гиллелю.

– При моем отце императоре, – задумчиво произнес Тит, – единственной радостью этой жизни для меня стало видеть тебя.

– Ах нет! Есть же еще и многое другое.

– Ты счастлива сейчас? – спросил ее Тит.

– Счастлива? Странный вопрос. В нескольких шагах отсюда похоронен мой муж, ты знаешь, как он умер. Наш священный город в руинах, мой народ рыдает…

– Ты не рыдаешь. И в доме Гиллеля я не видел плачущих людей.

– Мы учим любви, а не скорби.

– А ты любишь? Сейчас?

– Да, – ответила Беренис.

– Кого?

– Многих, тех, кто живет на земле, и тех, кого со мной нет. Очень многих. Когда этому научишься, жить становится лучше и немного легче.

– А меня ты любишь? – последовал прямой вопрос.

– Не знаю. Приходится каждый раз вспоминать, что именно Тит разрушил Иерусалим. Что еще можно сказать?

Беренис повернулсь к Титу, протянула руку, коснулась его лица. Рука тут же опустилсь. Тит не двинулся.

– Ты такой нежный, – прошептала Беренис. – Я молилась Всемогущему, чтобы Он помог мне узнать больше о тебе.

– Быть может, он услышал твою молитву.

Они стояли на вершине холма, возвышающегося над поместьем, на маленьком кладбище, где упокоился Симеон. Беренис разглядывала влюбленного в нее римлянина. Он казался смущенным. Тит взглянул на могилу ее бывшего мужа и спросил, что за человек был Симеон.

– Высокий и медлительный. Он медленно говорил и двигался медленно. Его надо было знать, иначе он казался туповатым. Но он был добрым и нежным, как и ты. Хотя совсем не похож на тебя – не мог командовать, помоги ему Боже. Он бы не овладел Иерусалимом. Будь он на твоем месте, он оставил бы его.

– Но тогда бы он был римлянином, – констатировал Тит. – Будь на моем месте, он бы и думал как я. Но почему они убили его, Беренис?

– Я ждала этого вопроса, Тит Флавий, – произнесла Беренис. – Ты хочешь сделать мне больно?

– Нет, нет, я не могу причинить тебе вред. Однако и добро для тебя сделать нелегко. Сначала мне предстоит понять тебя, а тебе – меня. Ты знаешь, почему они убили его?

Беренис кивнула, слезы заливали ее глаза, несмотря на все попытки оставаться холодной и объективной.

– Я знаю, почему они убили его. Он устал от смерти. Слишком быстро устал. Как я уговаривала его не оставаться в Иерусалиме! Но в нем заговорила гордость. За всю жизнь его гордость так никогда не проявлялась. Ведь он был простолюдином, обычным человеком, тем, кого мы называем израелитами. Израелит – значит выходец из общей массы, без благородного происхождения или знатной родословной.

– С флавианцами та же картина: ни благородных предков или родословной, выходцы из ниоткуда.

– Итак, в нем заговорила гордость, а гордость – это болезнь. Он ввязался в мужскую игру, игру на смерть. Мой народ, мой город, моя земля, моя гордость, моя храбрость – все это слова войны, слова паршивой гордыни, которые утопили мой народ на тысячу лет в крови. На какое-то время он забыл Гиллеля, а когда вспомнил, было уже поздно. Поскольку для сикариев смерть – это жизнь и они не различают эти два понятия, они и убили Симеона с его другом и всеми, кого я знала и любила в Иерусалиме. Все мои знакомые в Иерусалиме убиты. Мы все еще оплакиваем их. Почему? Ты пришлый среди нас, ответь мне, почему?

– Мы сами в чем-то сикарии, мне думается. – Тит пожал плечами.

– Знаешь, они гордятся своими латинскими именами, – сказала Беренис. – Все остальное римское, кроме имен, они ненавидят. Люди ножа. Они отождествляют себя с ним. До войны мы проводили массовые собрания, сходы в Иерусалиме для решения важных вопросов. Так вот, в толпе шныряли сикарии, и тот, кто высказывался против их мнения, тут же чувствовал за спиной нож. После окончания схода на земле оставались сорок – пятьдесят убитых. Из-за этого мы теперь больше не проводим сходов. Мы выбрали верховного жреца, но, если сикарии с ним не согласны, они убьют любого жреца. Убийство стало их единственным аргументом в споре, потому что они почувствовали себя воплощением гласа Божьего. Сикарии считали себя святейшими из святых, самыми ортодоксальными из ортодоксов. Никто столько не молился, сколько они. Никто так тщательно не следовал самой мелочи Закона. Никто не был более набожным и праведным. Настолько праведными, что они взяли на себя право решать, кому жить, а кому умереть. – Беренис заплакала. Она больше не сдерживала себя, как не сдерживала и слова, идущие от души. – Видишь ли, мой господин, Тит Флавий, я всегда говорю правду, если говорю вообще. Откровенно говоря, этот город должен был исчезнуть. Часть меня умерла вместе с ним, и я буду оплакивать его все мои оставшиеся дни. Но мне не хотелось бы, чтобы все произошло как-то по-другому. Бог хочет того, чтобы мы не брали больше в руки меч. Пусть другие нации убивают и умирают. Я думаю, мы, евреи, воевать больше не будем.