Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 67)

– Он не Бог, а простой человек, умерший много лет назад.

– Кем бы он ни был, я не разделяю его убеждений. Я дал тебе обещание, Беренис. И пожалуйста, никаких банкетов.

Тит сдержал свое слово, даже более того. Когда на следующий день к нему пришла делегация из Александрии с просьбой предоставить им право изгнать еврейское население из города и отобрать его собственность, Тит пришел в ярость и предупредил, что если еврейское население Александрии или любого другого города подвергнется притеснениям, то он сровняет такой город с землей, но доберется до виновных и накажет их.

Пренебрегая важными и срочными делами, которые требовали его присутствия в Риме, Тит оставался в Тиберии. Беренис, прекрасно понимая, что он не уезжает только потому, что хочет видеть ее рядом, однажды рано утром покинула город и вернулась в дом Гиллеля. Ее шурин как-то сказал:

– Это такой же твой дом, как и мой, Беренис. И когда все уже сказано и сделано, он становится обычным домом в Галилее, где можно просто найти кров. Я знаю тебя много лет, и у меня сложилось свое суждение о тебе. Ты необычная, великая женщина, к тому же очень красивая. Ты не должна прятаться. Мы и так слишком обделенная нация в Израиле, потому что среди нас осталось чересчур мало великих людей.

– Я устала, – пожаловалась Беренис. – И мечтаю только об отдыхе.

– Да, здесь прекрасное место для отдыха. Хотя, мне кажется, ты пришла сюда не потому, что устала. Ты же понимаешь, что он последует за тобой и сюда.

– Когда он говорит со мной, – делилась своими впечатлениями Беренис, – я не слышу его голоса. Мне слышится стон боли, доносящийся с юга и поглощающий все голоса вселенной.

– Иерусалим останется с Титом навечно, как бы ты его ни судила. Пусть Всемогущий будет ему судьей. Ты думаешь, Иерусалим уцелел бы, будь на месте Тита другой человек? По-твоему, это хорошо, когда еврей убивает еврея? Позволю заверить тебя, Беренис, на руках Баргиоры больше крови, чем на руках Тита.

– Это наша страна, а они пришли к нам…

– Они же завоеватели. Мы играли в эту игру в прошлом, и от нее нет ни радости, ни счастья. Завоеватели будут всегда, пока единственным законом остается меч. Наш мир – темный лес. Римляне, по крайней мере, делают его менее темным.

– И ты готов простить? – удивилась Беренис.

– Беренис, Беренис, – отвечал он, – когда умер Симеон, я стал главой дома Гиллеля. Каков наш путь? Разве мы осуждаем или прощаем? Разве мы ставим зелотов выше римлян только потому, что зелоты евреи? Зелоты убили моего брата Симеона, и поверь мне, я сильно любил его. И все же восемь зелотов прячутся в наших местах. Мы им предоставили кров и пищу. Уверяю тебя, если бы победили зелоты и римляне попросили у нас убежище, мы бы и им не отказали.

– Я понимаю, – откликнулась Беренис. – Когда дело меня непосредственно не затрагивает, я такая же умная, как и ты. Но если что-то касается меня лично…

Тут Беренис призналась себе, что сейчас как раз тот случай, когда она оказалась в гуще событий. Иначе зачем бы ей оставаться в доме Гиллеля? Евреи в десятке городов предоставили бы ей укрытие, даже невзирая на риск потерять дома и сами жизни. Но она никуда отсюда не уехала и продолжала жить в нескольких милях от Тиберия, к тому же со странным постоянством ее мысли возвращались к юношески свежему, открытому лицу сына императора. Ее душа разрывалась от вины и отчаяния. Сколько времени прошло с тех пор, как тело Симеона перебросили через стену Иерусалима? Не прошло и пяти месяцев, но все же ее мысли снова и снова крутились вокруг мужчины, да еще на двенадцать лет моложе ее. Но ведь для нее Симеон уже умер намного раньше своей физической гибели, разве с этим можно спорить? Разве она бросила его на произвол судьбы?

Однажды они сидели с Деборой, и ее свояченица напомнила ей, как много Беренис могла бы сделать в этот ужасный момент, если бы по-деловому распорядилась любовью Тита.

– Это было бы мошенничеством, и я на него никогда бы не пошла, – сказала Беренис.

– Это потому, – пояснила Дебора, – что тебе кажется, будто любые твои действия причиняют Симеону боль. Однако Симеон мертв и не подвержен боли.

– Нет, – возразила Беренис, – во мне такой же хаос, как и снаружи. Весь мир утратил для меня смысл.

Шурин пытался помочь ей, но предупредил, что у Гиллелей жить нелегко.

– Мы родились и живем в сомнениях. Если тебе нужна уверенность, поищи ее где-нибудь в другом месте.

– Разве можно жить, постоянно сомневаясь? – удивилась Беренис.

– А как еще? – вопросом на вопрос ответил Гиллель. – Если ты прочтешь Священное Писание, в частности Книгу Царств, то увидишь, что наши предки создали структуру рассуждений, поменяв местами причину и следствие. Если армия царя терпела поражение, это означало, что он совершил грех, а Бог таким образом осудил его. Если город пал, значит, надо было удовлетворить кровавый каприз Всемогущего. Но мы пошли дальше. Гиллель смог это сделать. Иерусалим пал потому, что люди поступали неправильно. Не наше дело пытаться втиснуть это событие в некую огромную схему вещей. Теперь люди попали в плен. Некий римлянин полюбил тебя (мне кажется, ты и сама проявляешь к нему интерес), и благодаря этому многие несчастные и страдающие люди, которые при других обстоятельствах умерли бы, теперь смогут выжить. Твоя осмотрительность, по правде говоря, от роскошной жизни. Как и всякая любая. Вина – огромный рычаг для зла и плохое руководство к действию. Ты помнишь, что Гиллель говорил: «Если путник голоден, утоли его голод, а не свое тщеславие». Одно дело – когда тщеславна гордость, но, когда тщеславие поражает добродетель, она перестает быть честной.

Тит появился в доме Гиллеля один, без сопровождения. Однажды рано утром он прискакал верхом, передал поводья рабам у стойла, а сам зашел в тень могучего терпентинового дерева и с любопытством осмотрелся. Беренис увидела его, но не спешила выходить из дома. Она видела, как Гиллель пошел приветствовать гостя. Потом вокруг Тита собралась ребятня, поглазеть на одетого в белую с золотыми полосами тунику, высокие ботинки с золотыми пряжками и светло-желтый плащ мужчину. Но вскоре ее терпение иссякло, и Беренис устремилась навстречу Титу, а тот спокойно и естественно протянул к ней свои руки и сказал:

– Вот я и здесь, Беренис. Меня никто не приглашал. Мне уйти?

– Тогда мне по-настоящему будет стыдно, – улыбнулась Беренис, – так как тогда ты будешь первым человеком, отвергнутым домом Гиллеля. Этого мой брат никогда не простит, хотя прощает мне все остальное.

Дебора не смогла стоять в стороне, и ее представили Титу.

«Как странно, – подумала Беренис, – покоритель Иерусалима преспокойно беседует с нами, а ведь кровь на его руках еще не успела просохнуть». Она поймала себя на мысли, что в ее голове складываются застаревшие клише и надоевшие всем банальности. Здесь у нее не было никаких свидетельств злодеяний Тита. Молодой, сильный, симпатичный и здоровый – он не мог не понравиться. При этом Беренис припомнились рассказы о Тите, о его чувстве справедливости во всех мелочах, о безупречной честности и о том, как обожали его легионеры.

Раб принес холодного белого вина, и Тит опорожнил налитый для него Гиллелем кубок.

– Ваше вино лучшее в мире, – похвалил он. – Да, думаю, вы это и сами знаете.

– У нас, евреев, есть много того, что считается лучшим или что мы считаем лучшим. Это вызывает зависть и ненависть. Мы разрешаем людям восхищаться тем, что мы делаем, но не любим хвалить то, что делают другие.

– Мне кажется, командующему хотелось бы посмотреть, как мы тут живем, – сказала Беренис, – если мне позволят взять его с собой, то обещаю вернуть к накрытым столам.

Все согласились.

Беренис, сопровождая Тита, обратилась за спасением к философии:

– Что заставило тебя приехать сюда?

Тит, не ответив, покачал головой.

– Да, – продолжала Беренис. – Здесь, в доме Гиллеля, мы больше похожи на греков, чем хотели бы это признать. Много разговоров, но ни одного ответа на вопросы. Мы их только усложняем.

– В этом суть дома Гиллеля, – ответил Тит. Они подошли к воротам и теперь их взору предстали разбросанные строения сельской усадьбы с огромным дубом. – Галилейская сельская усадьба. Знаешь, мне все-таки трудно понять, Беренис. Этот дом будоражит мысли людей. Помню, когда я был еще молодым, мы целые вечера посвящали в Риме обсуждению загадки дома Гиллеля. Шли жаркие дебаты, затрагивались проблемы преданности, самоотверженности, ненависти. Да, мы, молодые римляне, клялись, что нет другого пути для человечества, чем путь дома Гиллеля. С годами такой дом можно встретить повсюду: в Греции, в Африке, в Испании. И здесь тоже.

– Что же ты ожидал? – спросила Беренис. – Огромный дворец? Некий невиданный мавзолей?

– Нет. Я не имел никакого представления о том, что увижу.

Когда они стояли у ворот, мимо них пробежали дети, чтобы занять свои места под терпентиновым деревом перед началом уроков в школе. Подходило все больше и больше детей, пока их не собралось до сотни, сидящих теперь со скрещенными ногами на земле.

– Вот, – кивнула Беренис, – дом Гиллеля – старый сельский дом и место для занятий с детьми. В этом и вся тайна.

Она провела его в ворота, и они направились по тропе, ведущей по склону холма из долины.