Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 66)

– Минуту назад ты требовал деньги немедленно. Немедленно, то есть сей же час.

– Требовал.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Завтра у меня будет сто талантов в золотых слитках, быть может, сто пятьдесят. Наш дом в Тарсе и Калки пришлет еще сто. Хватит купить царство.

– Или двенадцать тысяч еврейских рабов, может, пятнадцать тысяч. Что скажешь, Берадин?

– Сейчас?

– Завтра, послезавтра, через неделю?

– Я не купец. Я не накапливаю золото, я его использую.

– Мы все его используем. Сколько у тебя есть на вкладах? Талантов пятьсот?

– Двести – триста, если включить серебро и имущество. Но они рассредоточены между пятьюдесятью городами от этого места до Никака, на три тысячи миль караванных путей.

– Тогда собери их.

– Под какой залог? – поинтересовался Берадин. – У меня нет дворцов или плантаций…

– Зато ты имеешь надежное имя.

– Спасибо. – Берадин язвительно ухмыльнулся. – Чтобы я брал десять талантов под свое имя… Нет и нет! Мы на ложном пути, Якобар. Я не припоминаю ни одного случая, когда бы требовалось срочно собрать такую сумму денег. Сидим мы здесь, кучка евреев, и пытаемся придумать то, чего нет. Нет. В этом деле должны приложить усилия евреи всего мира, Италии и Испании, Греции и Египта, не говоря уже об Анатолии. Позвольте вам еще кое-что сказать, если вы так хотите. Для ста пятидесяти тысяч рабов в настоящее время рынка просто нет. А кто может сказать, что их не двести тысяч? Нет рынка. Если они стоят три тысячи талантов по заниженной цене, то возникает вопрос, откуда возьмутся такие деньги, чтобы отправиться на рабовладельческий рынок? Вы же не покупаете рабов по долговому обязательству. Вам для этого нужны золотые или серебряные монеты. Но такого количества монет в наличии нет, если они вообще могут быть в обороте. Мы сидим здесь, богатые люди, и подсчитываем наше состояние. Мне не верится в предложение Якобара по поводу закладных на собственность. Кто даст в долг под такую собственность? Евреи. Получается, что мы берем из одного кармана и перекладываем в другой. Вы знаете, что я думаю?

– Хорошо, – отрезал банкир. – Что ты предлагаешь?

– Мне думается, как только основные участники сделок по работорговле (по-настоящему крупные комиссионные купцы) договорятся между собой, они тут же установят твердые цены и количество товара. Если они установят цену в семьсот сестерций, то, опираясь на цифры, выставят на продажу пятьдесят тысяч душ. При этом получат возможность отобрать самый лучший товар, а все остальные пленные пойдут под нож, на крест, на кон в азартных играх, на эшафот в назидание толпе.

Присутствующие закачали головами.

– Мне кажется, – сказал Берадин, – вам лучше согласиться с моими доводами. Кто когда-либо слышал о ста пятидесяти тысячах рабов, выставленных на продажу? Разве они проделывали подобное с германцами, галлами или испанцами? А кто сказал, что евреев они любят больше? Нет. Боюсь, нас все-таки очень даже сильно ненавидят. Согласен, согласен! Со временем мы сможем прибрать к рукам сумму денег, чтобы выложить требуемые три тысячи талантов. И это будет означать, что все еврейское сообщество мира примет в этом участие. Между тем мы либо действуем, либо деньги нам вообще не понадобятся.

В наступившей тишине Берадин переводил взгляд с одного лица на другое. Только Беренис прореагировала. Она кивнула и произнесла:

– Мне понятно, о чем ты говоришь.

– Я не вмешиваюсь в твою жизнь и не сплетничаю, но позволь мне сказать: я уверен, что он любит тебя. Здесь не о чем спорить. Секрета из этого никто не делал.

– Я знаю.

– Не секрет и то, что ты его не любишь.

– Я сделаю, что смогу, – обещала Беренис. – Что смогу. Я не слуга самой себе, и не знаю, что смогу.

– Важно остановить его и дать нам время.

– Время для чего? – спросила Беренис.

– Связаться с крупными работорговцами, обговорить наши дела с ними и дать процессу ход. Мы много говорим об этом, но мне думается, что выкуп пленников станет самым замечательным делом, предпринятым когда-либо нашим народом. Трое из нас уже старые люди и скоро уйдут в мир иной. Но лично я хотел бы сделать нечто подобное, достойное того, чтобы меня помнили. Это было бы не самое плохое, что может сделать человек.

Тит прибыл в Тиберий. Он приехал в сопровождении четырехсот легионеров, оставив свои основные силы в Иерусалиме, где еще не закончилась его миссия. Большой город сразу превратить в кладбище очень нелегко. Мертвых надо похоронить, живых куда-то убрать. Стены требовалось разобрать, а они в Иерусалиме тянулись на многие мили. Золу и пепел Храма предстояло раскопать и просеять, выбрать из них расплавившееся в огне золото и серебро, а также драгоценные камни. Некоторые важные символы победы, такие, как великая Менора, а также всевозможные имеющие значительную ценность одежды, манускрипты, украшения следовало занести в каталоги и упаковать для отправки в Рим. Неоценимой стала помощь Иосифа Бенматтафея, благодаря чему у Тита появился предлог не брать его с собой в Тиберий. К тому же скопилось огромное количество награбленного имущества, которое необходимо было проинвентаризировать и раздать, а также заплатить неимоверные суммы поставщикам, обеспечивавшим римскую армию продовольствием, вином, одеждой и металлом на всем протяжении войны в Палестине. Все это стоило таких денег, что возникали сомнения, получит ли армия сколь-нибудь весомый доход после покорения Иерусалима. Финансовая ситуация складывалась достаточно напряженная, и Тит, ничего не смыслящий в финансах, слабый на голову, когда дело касалось цифр, и подозрительный в отношении любых дел, связанных с деньгами, рад был оставить все на своих помощников и уехать в Галилею, прежде всего к Беренис.

Для Беренис жизнь стала немым ночным кошмаром. Она дала себе слово, что сделает все необходимое, что бы это ни означало. Если удастся спасти хоть одну жизнь, ее усилия будут не напрасны. Долгие часы она размышляла над этими проблемами и в конце концов пришла к заключению, что не ей выбирать, как и что. Что нужно, то нужно.

Нужен банкет – вот вам банкет в честь Тита, сына императора Рима, покорителя Иудеи и Иерусалима, командующего армией. В течение семи часов Беренис исполняла роль хозяйки. Потом организовали водную прогулку. Десять огромных барж на озере, хор девушек, покачивающиеся на воде венки цветов, красивые юноши на веслах и тысячи факелов с наступлением темноты. Она сидела рядом с Титом. Отвечала на его вопросы, говорила спокойно и вежливо. В большом зале дворца были организованы всевозможные развлечения. А на улицах доморощенные пророки вопили в голос, предрекая судный день, и поносили Беренис как потаскуху всех времен, а ее брата как бессмертного врага Бога.

Демонстрация богатства и удовольствия утомили Тита не меньше, чем Беренис. В конце концов он спросил ее:

– Беренис, ты же еврейка, причем чрезвычайно разумная. Зачем ты все это делаешь?

– Потому что придет момент, и я обращусь к тебе с просьбой.

– Тогда обращайся сейчас, и хватит всего этого. Какую бы репутацию мы, римляне, ни снискали за свое переедание, чрезмерную любовь к праздникам и перепивание, позволь тебя заверить, что многие из нас находят все это скучным. Обычно я сам ем очень мало – только раз в день на греческий манер. Как правило, мне хватает немного хлеба, несколько олив и чуть-чуть вина. Ничто не действует мне на нервы так, как эти бесконечные, никому не нужные банкеты, за исключением представления танцовщиц. Я обладаю очень большой властью, Беренис. После моего отца я самый главный в Риме, а мне приходится сидеть прикованным этими безжалостными развлечениями. Итак, давай излагай свою просьбу, умоляю тебя.

– Вы взяли много рабов в Иерусалиме.

– Да. Почти двести тысяч. Некоторые очень слабые и больные. Многие из них умрут.

– Где находятся рабы?

– Их переправляют в Кесарию, где они будут переписаны.

– Мне сказали, что больше половины из них убьют, чтобы удержать уровень цен.

– Именно так я и понял. С такими вещами я не очень знаком.

– Я прошу только об одном: чтобы работорговцы не убивали рабов в течение трех месяцев.

– Беренис, с работорговцами у нас заключены контракты. Я не могу вмешиваться.

– Ты можешь вмешиваться во все, что происходит на земле, – возразила Беренис. – И знаешь это.

– Тебе приказали обратиться с такой просьбой ко мне? – поинтересовался Тит.

– Попросили, но не приказали. Попросили, потому что люди думают, что ты неравнодушен ко мне и не откажешь мне в таком маленьком деле, как это.

– А как ты относишься ко мне, Беренис?

– Ложь ни к чему хорошему не приведет, не так ли?

– Не приведет.

– Тогда не дави на меня…

– Но ты же давишь на меня.

– Не в таком смысле, – возразила Беренис. – Ты называешь меня еврейкой, но ведь и прошу я как еврейка.

Тит тряхнул головой:

– Ты меня поражаешь. То есть я хочу сказать, мне еще не приходилось встречать таких евреев. Хорошо, Беренис, согласен с тобой, но не как мужчина с женщиной, а как римлянин с евреем. В течение трех месяцев пленных никто не тронет. Исключение составят необходимые показательные казни, которые пройдут в Риме. Мы взяли Симеона Баргиору и его ближайшее окружение. Они умрут.

– Надо быть совершенно непохожим на других, чтобы сохранить им жизнь.

– Не морочь мне голову, Беренис, – произнес Тит улыбаясь. – У меня нет ваших сил для всепрощения, и вашему Богу Гиллелю я не поклоняюсь.