Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 64)

Она стала вслушиваться с новым чувством к звонким голосам учеников:

– А если я принесу жертву?

Но Гиллель отвечал этому благочестивому человеку:

– Даже если ты никогда не сделаешь жертвенное подношение, не произнесешь ни одной молитвы и даже отвергнешь существование Самого Всемогущего, но при этом будешь жить с любовью в душе и милосердием в поступках, я считаю, что ты придерживаешься Закона…

Есть ли смысл в этих словах? Или это проповедь несчастья и безнадежности? В то время как дети сидели под терпентиновым деревом, Иерусалим погибал. Каждый день приходили вести из осажденного города. Через пятнадцать дней после того, как Тит приказал придвинуть к городу стенобитные орудия и начать штурм стены Ирода, в северной стене появились проломы. Четверо суток длилась яростная схватка на улицах Нижнего города, где ни одна из сторон не ждала от противника снисхождения или пощады. В конечном счете зелоты и сикарии, которые объединились в борьбе против общего врага, отступили через вторую стену в Акру.

Сообщения часто были путаные и весьма противоречивые. Никто не мог проникнуть в город или выйти из него. Единственная информация поступала от римлян, которой они делились с египтянами, греками и союзниками-самаритянами, а также обслуживающими лагерь поставщиками, от которых известия поступали евреям. То было время, когда информация не только распространялась свободно, но и продавалась и покупалась, в том числе евреями, желающими узнать судьбу друзей и родственников, не успевших бежать из города. Когда совсем не было новостей, продавцы придумывали их от начала до конца. Так Галилеи достигли сообщения, что в Нижнем городе римляне подвергли избиению мечами всех мужчин, женщин и детей; в другом варианте – погибли только относительно здоровые мужчины; по третьей версии – перебитыми оказались женщины и дети, а мужчин оставили для демонстрации победы. Еще была версия, по которой все жители успели укрыться в Акре, а оттуда перебрались в неприступный Верхний город и цитадель Храма, и, наконец, пошли слухи о том, что римляне взяли в плен более двадцати пяти тысяч воинов. Последнее виделось наиболее правдоподобным, хотя и не поддающимся проверке.

Сражение за Иерусалим продолжалось. Сообщения в Галилею поступали. Но вот пришло известие о том, что Храм, вечный и несокрушимый Храм Яхве, был подожжен и сгорел дотла. Ничего от него не осталось, кроме закопченных камней фундамента. Защитники Храма отступили в Верхний город и поклялись оборонять его до самой смерти. К тому времени в плену у Тита насчитывалось почти сто тысяч человек. Город горел. Туча дыма над ним была настолько густой и висела так высоко, что ее было видно из Самарии, по ночам она алела от пламени. И все равно защитники Верхнего города продолжали сопротивляться.

В августе распространилась весть, что римляне пробили стену в Верхний город и подожгли его. Замаячил конец сражения.

А над домом Гиллеля по-прежнему каждый день всходило и заходило солнце по раз и навсегда заведенному патриархальному укладу сельской жизни. И каждый день дети собирались под сенью вечного терпентинового дерева, чтобы повторять нараспев высказывания мудрецов.

Иерусалим мертв. Превзошедший даже Рим, самый многонаселенный, самый защищенный в военном отношении, самый гордый город на земле прекратил свое существование. Непобедимый был побежден. Пусть даже он разрушил себя сам, выпустил себе кишки, перерезал себе горло и выпустил из себя кровь, залив ею свои улицы. И все же притом что на десять тысяч защитников городских стен приходилось более миллиона легионеров, осадивших их, покорение Иерусалима в Риме посчитали большой победой. Еврейство укрощено, на земле римляне не видели теперь нации, способной противостоять им. И с городом умер Яхве, злой старый Бог горы, Яхве вместилища души, Яхве ковчега, Яхве Храма – Яхве, развенчавший благороднейших евреев с их концепцией невидимой и бесплотной вечностью и заявивший им: «Я – Яхве, ваш Бог, выведший вас из Египта и сделавший своим избранным народом. Я – справедливый Бог, злой Бог, Бог огня и войны, грома и молнии, мести и памяти, Бог Гореба, всех возвышенных мест и древних начал, всесожжения, плотских жертв, крайней плоти. Я – ваш Бог, и не будет у вас богов выше меня». Он поучал их больше тысячи лет, и вот его больше нет. Его Священный Храм лежал поверженным в прах, даже его имя – Яхве – постепенно уйдет из обихода людей, которые начнут искать Его в своих домах, сердцах и синагогах, а не среди холмов Иудеи. Римляне праздновали победу.

Дважды им угрожали подвластные города. Однажды – Карфаген, и вот теперь Иерусалим. И оба раза римляне разрушали города, посмевшие оказать неповиновение. Римлян переполняла гордость.

Евреи же отмечали событие по-своему. Они обратились к Кадишу – античному ходатаю за мертвых. Как только поступали новые известия, они собирались вместе в домах и синагогах и обращались к Кадишу. Возносили к нему молитвы и в доме Гиллеля. Беренис присоединялась к другим молящимся под терпентиновым деревом, и, как только закатное солнце касалось вершин западных холмов, мужчины, женщины и дети произносили хором: «Укрепи святое имя Его во всем мире, созданном Им по воле Его. И да построится царствие Его при жизни твоей, в лучшие дни твои, во дни дома Израилева быстро и скоро».

Произносили «аминь» и плакали. Весь мир плакал. Одно дело – когда город погибает, и совсем другое – когда он убивает себя сам. Когда ребби Гиллель Бенгамалиель во время службы сказал им: «Зелоты мертвы. Помолимся за них», все в Беренис воспротивилось. Она готова была на многое, так как единственный для нее смысл жизни был тот, что дал ей дом Гиллеля, однако она не желала молиться за зелотов, как не могла жалеть и о гибели дома Шаммаи.

Она пошла прочь, и никто не попытался остановить ее. По крайней мере, хоть в этом было ее право. Она поднялась на холм, где был похоронен Симеон. Однако, как и раньше, это не принесло ей ни мира, ни спокойствия, которых она так давно искала.

Агриппа приехал в дом Гиллеля с тремя сопровождающими. Один из них был Анат Берадин – торговец шерстью, в свое время ссудивший деньги умершему восемь лет назад царю Силиции Полемону. Берадину было уже за семьдесят, он весь высох, но сохранил бодрость и готовность к действию, ясность глаз и четкость ума. Вторым был Гидеон Бенгармиш, глава дома Шломо, создавший империю рыбного промысла от Александрии до Тарса, чьи корабли с финикийскими экипажами вели торговлю от Кесарии до Карнвалла. А третьим – Якобар Хакоген, странный круглолицый еврей с мистическим прошлым, который не признавал ничьего родства, но тем не менее уверял, что на три четверти его родословная связана со служителями культа. Он некогда относился к крупнейшим еврейским банкирам в Иерусалиме, а может быть, и во всем мире. Хакоген покинул Иерусалим до начала гражданской войны, тогда он был сторонником Гиллеля и выручил все свои финансы. Это был угловатый мужчина с каменным выражением лица и надменным орлиным носом. Говорили, в любом городе цивилизованного мира он мог по первому указанию собрать не менее полумиллиона шекелей.

Все трое прибыли с Агриппой, чтобы встретиться с Беренис. В доме Гиллеля их приняли так же, как принимают здесь всех. В тени терпентинового дерева им были предложены еда, фрукты и прохладное вино, затем они уединились с Беренис и ее шурином Гиллелем. Все приветствия и соболезнования уже были высказаны, и Якобар Хакоген обратился к Беренис:

– Нам следует смириться с тем, как это ни тяжело, что город умер, не люди, а только город. Так получилось. Великий, античный, священный город, но только город…

– Только город? – с удивлением подняла бровь Беренис. – Разве умирает только город? Я ни слезинки не пролила по камням, кирпичам и даже по Священному Храму, так как Гиллель учит, что Бог не может жить в Храме и принимать там молитвы. Тем не менее я была в Иерусалиме, когда он уже погибал. Была там. Поверь мне, Якобар, все-таки умерли люди. Не город.

– Если я неудачно выразил свою мысль…

– Нет, нет, нет, – запротестовал Бенгармиш. – Мы должны понять друг друга. Тут нет противоречия. Если мы не скорбим над каждым словом, так это потому, что в настоящее время нам важнее не скорбь, а нечто другое. Можно мне поделиться некоторыми соображениями по поводу Иерусалима?

– Пожалуйста, – согласилась Беренис. – Пожалуйста. И если я покажусь глупой, то это только потому, что мне пришлось очень долго пробыть в одиночестве, в компании только со своим горем.

– Все мы попали в компанию с горем, – кивнул Берадин.

– Хорошо, – продолжил Бенгармиш, – поговорим о Иерусалиме не с точки зрения жрецов или пророков, политиков или судей. Конкретно. Ведь мы люди дела, и твой брат Агриппа позвал нас именно потому, что мы люди дела. В прошлом каждый из нас оказывал ему услуги, и сейчас, возможно, все вместе способны кое на что…

– Хорошо сказано, – вмешался Якобар Хакоген. – Видишь ли, царица Беренис, мне легче справляться с цифрами, чем со словами, поэтому сдержи негодование, если тебе что-то не понравится.

– У меня не может быть чувства негодования по отношению к вам, – мягко заметила Беренис. – Я была обидчивой, но не больше. Часто это случается со мной и сейчас. – Беренис дотронулась до руки Бенгармиша: – Продолжай, мой друг.