Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 63)

Если кому-то хотелось в этом видеть начало победы Гиллеля, то разговоров о ней слышно не было. Ни Беренис, ни какой-либо другой мужчина или женщина не могли представить себе, сколько еще должно пройти веков. Она знала только то, что знала. Наступило время смерти, и люди оплакивали погибших.

В Галилее вовсю процветала жизнь. Предстояла еврейская Пасха, воздух наполнился медом и прохладными ветрами весны. Пробивались из-под земли молодые побеги будущего урожая, плодородные поля покрывались нежным желто-зеленым ковром. Кедры, качаясь на ветру, расточали свой аромат, в то время как вершины дальних гор еще не сбросили свои снежные шапки. Повсеместно крестьяне занимались своим трудом, готовые к благословенному чистому празднику Пасхи. Все, кто мог себе позволить купить известь, выкрасили свои жилища, дворы и стены в свежий белый цвет. Ничто в Галилее не указывало на то, что Иерусалим гибнет. Напротив, еврейское население, увеличившееся на четверть миллиона за счет беженцев из Иудеи, вступало в период невиданного в прошлом благополучия.

Дом Гиллеля стоял нетронутым в своей долине. Сюда приехала Беренис со своим скорбным грузом – телом Симеона Бенгамалиеля, последнего Владыки евреев. Не земли, местности или города, а Владыки и Господина всех, кто принадлежал телу Израилеву. Он был последним. Другого не будет.

В доме Гиллеля не признавали могилы и считали культ похорон и молитвы над усопшими святотатством. Сам Гиллель по этому поводу сказал: «Главная забота человека посвящается его жизни. И он должен прожить свою жизнь, не оглядываясь на смерть, а обратив свой ясный взгляд на вечность, поскольку сама его жизнь являет собой вечность. Туманность смерти не проблема человека, а прихоть Всемогущего…»

Туманность оставалась. Туман всегда стоял у стержня учения Гиллеля, потому что он держался за жизнь, а в жизни нет окончательных ответов. Есть только тропинка от вопроса к вопросу.

Такие мысли пришли в голову Беренис, когда она стояла с другими членами семьи, слугами и рабами на вершине холма, возвышавшегося над постройками поместья, и слушала голос брата Симеона. Могила была выкопана на маленьком кладбище, где хоронили представителей рода Гиллеля. Гроб с телом Симеона уже опустили в нее.

– Что я могу сказать о добродетельном человеке? – начал свою речь вопросом брат Симеона Гиллель Бенгамалиель. – Он сам уже ничего не скажет. Но если бы мог сказать, то ответил бы: «Я сам за себя». Сам за себя – корень всего, чему учил Гиллель. Легко задать вопрос, который задавал Гиллель: «Если я не сам за себя, то кто за меня? И если я только за себя, тогда кто я? И если не сейчас, то когда?» О, брат мой, Симеон, нет мистики, есть только вечность. Требуется большое терпение, чтобы быть человеком, еще больше, чтобы быть евреем, и не подсуден тот, кто обладал силой, добродетелью и способностью любить.

Он начал читать молитву. В могилу полетела земля. Брату Симеона было только сорок девять лет, самому Симеону было бы сорок семь, но для Беренис он выглядел старше, с его опущенными, как от тяжелой ноши, плечами. Покончив с молитвой, Гиллель подошел к Беренис и поцеловал. Его мать Сара, маленькая, морщинистая, совсем состарившаяся в своем горе, встала перед могилой на колени, выплакивая свою боль утраты. Беренис уже не плакала, и, когда жена Гиллеля Дебора поцеловала ее, она попросила:

– Не жалей меня. Я была как пустой высохший сосуд, а он наполнил меня.

Теперь Габо присоединилась к старой матери. По традиции беньяминов она вымазала землей глаза и волосы, набила ею рот и начала рыдать и биться. Она рухнула на могилу, извивалась и била себя по голове сжатыми кулаками. Гиллель взглянул на Беренис, та посоветовала:

– Лучше ее увести. Она ничего не знает о похоронах. Она любила твоего брата, и, когда любовь или ненависть приносят этим людям боль, они могут повести себя как ненормальные. Хотела бы я так уметь.

Гиллель приказал своим рабам, и те увели Габо, но ее истерика оказалась заразной и многие присутствующие начали рыдать и причитать. Гиллель повел всех в долину. Когда он заметил, что Беренис осталась, то вернулся к ней.

– Какой камень ты прикажешь вытесать для него? – спросила она Гиллеля.

– Разве Симеон когда-нибудь говорил о чем-то подобном?

– Только о том, что мы оба должны лежать под одним камнем. Простым камнем.

– Ты молодая женщина, о чем ты говоришь?!

– Мне сорок два. Уже не молодая, брат. Но больше всего мне хотелось бы лежать здесь. Мы упокоимся вместе. Он так много пережил! Рассказать тебе, что с ним сделали сикарии? Скажи мне, брат, это правда, что твой дед Гиллель дружил с Шаммаи?

– Да, – кивнул Гиллель. – Они дружили. Даже любили друг друга.

– Сам Шаммаи был добрым человеком?

– Хороший ребби – очень учтивый, добрый. Двери его дома никогда не закрывались и не запирались. Редко и только по случайности голодному или усталому путнику не давали приюта…

– И меньше чем за сто лет потомки Шаммаи докатились до сикариев? – удивилась Беренис.

– Да.

– Почему, ну почему? Почему они мучили Симеона, морили его голодом, лишали человеческого облика, души и гордости? Во имя Шаммаи? Неужели ради Шаммаи они превратили Иерусалим в ад на земле?

Гиллель беспомощно покачал головой:

– Нет смысла задавать такие вопросы, сестра.

– Все же ответь мне, или мне придется ломать голову остаток жизни! – Она подошла к нему вплотную, смотрела пристально, изучающе. – Быть может, ты сам не знаешь?

– Знаю.

– Тогда расскажи.

– Потому что превыше всего, – медленно начал Гиллель, – Шаммаи чтил ненависть и страх. У него не было близких среди людей. Он разделял кровь и Бога с евреями, мог поделиться хлебом с язычником, однако убил бы собственными руками свою дочь, но не выдал замуж за нееврея, и сына тоже убил бы, если бы увидел, что тот ест мясо со стола гоя. И чего в таком случае стоила его жизнь, его доброта и его милосердие? Задавался ли он вопросом: «Если я сам не за себя, то кто за меня?» Он никогда не был за себя. Со временем он иссушил свою душу, стал зашоренным, любовь для него стала предметом купли-продажи. В конце концов его учение стало благодатной почвой для сикариев. Это естественно – чего еще следовало ожидать? Если человек считает, что Бог – это только то, что хранится в ящике, называемом ковчегом, поставленном в позолоченном дворце на холме Иудеи, и что Его можно задобрить обрядом всесожжения, что Он – капризное и суеверное создание. И если принять такое понятие Бога, которое признавал Шаммаи, то Он служит исключительно для обогащения прослойки жрецов. И тысячи человек должны умереть, чтобы удовлетворить Его и Его Храм. Что ж, если верить в подобную бессмыслицу, то конечным продуктом таких взглядов становятся сикарии. Понимаешь, Шаммаи всегда оставался праведником. Гиллель – никогда им не был. В этом все их различие.

Шли дни, Беренис оставалась в доме Гиллеля. У нее не было ни планов, ни помыслов о будущем, ни снов, ни надежды – только воспоминания. Постепенно боль утраты притупилась, и она могла думать о Симеоне, не чувствуя, как сжимается сердце. Она почти ничем не занималась. Первое время каждое утро Беренис ходила к новой могиле на холме, однако скоро обнаружила, что эти посещения не приносят ей ни успокоения, ни отдохновения. Душа Симеона покинула бренное тело, лежащее в закопанном гробу, и у нее пропала охота изливать горечь утраты в молитвах по покойнику. Пришла пора вернуться к окружающей действительности под названием жизнь. Теперь она любила сидеть в тени векового терпентинового дерева и наблюдать за детьми, которых учил Гиллель. Среди учеников был и его сын Гамалиель. В такие часы Беренис пребывала в состоянии, близком к тупой успокоенности, о которой могла только мечтать. Часто ее посещала мысль об удивительном постоянстве этой школы, где поколение за поколением детей терпеливо высиживали уроки под огромным дубом и выслушивали речи, произносимые с ненавязчивой мудростью и мудрой терпимостью каким-нибудь ребби. Эти речи звучали здесь уже сто лет. Родители приводили сюда своих детей со всего мира, проливая слезы при расставании. Затем эти дети разлетались по всем уголкам земли, чтобы учить других тому, что они узнали здесь, и формировать не привязанную к определенной территории, наднациональную, произрастающую повсюду общность людей под названием еврейство, чья мораль базируется на странном предположении, высказанном Гиллелем, которое звучит: «Возлюби ближнего своего как самого себя». Беренис всегда сидела тихо с рукоделием на коленях в одиночестве или в компании с Деборой и Сарой, а также женщинами помоложе с грудными детьми и слушала тонкий ломающийся детский голосок, декламирующий то, что предстояло понять или не дано понять его носителю в предстоящие годы жизни. «Принижающий человека принижает меня, убивающий человека убивает меня, поскольку Всемогущий дает жизнь, то человеку требуется найти достаточную причину, чтобы ее забрать…» Высокий голосок закладывал в память благороднейшие мысли, когда-либо предложенные человеком. Наступал перерыв в занятиях, ученики срывались с места, начинали шумные игры, снова становились детьми. Наблюдая их в эти минуты, слушая детские голоса, Беренис спрашивала себя снова и снова: «Почему у нас не было ребенка, этой плоти, семени, чтобы вырастить новую жизнь?»