Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 62)

На следующий день люди Баргиоры дождались, пока солнце встанет над Иудейскими холмами, и только тогда перебросили труп Симеона через городскую стену. Тит выслал сотню легионеров, чтобы они принесли тело несчастного Беренис, однако под градом стрел и камней им так и не удалось этого сделать. Никто из римлян не пострадал, так как они прикрылись своими тяжелыми деревянными щитами, да и особого героизма для выполнения задания проявлять отнюдь не стремились и сразу же откатились назад. Глядя на них, Беренис достаточно трезво оценила их действия: «Зачем им погибать ради тела какого-то еврея?»

Она стояла в воротах римской стены, наблюдая за происходящим. Рядом с ней был Тит. Беренис предупредила его:

– Я иду за своим мужем.

– Нет. Я запрещаю тебе… – начал Тит.

Беренис холодно взглянула на него, и Тит замолчал. Она прошла мимо тяжело дышащих легионеров, проделавших бегом путь до иерусалимской стены и обратно. Римляне отводили от нее глаза, чтобы не встретиться взглядами. Но Беренис было все равно, стесняются они своего малодушия или нет. В данный момент они для нее были людьми из другого мира, эти маленькие темные люди с крепким запахом пропотевшей кожи экипировки и местным итальянским говором. Единственной реальностью для нее стало изувеченное тело у подножия стены города, куда она сейчас и направлялась, не удостоивая даже взглядом людей, толпившихся наверху. Крики и свист, вызванные неудачной попыткой римлян, стихли, над нейтральной полосой между двумя стенами повисло почти физически ощутимое безмолвие.

Беренис была опустошена, пустота охватила все ее существо, сжала сердце. Это чувство было сильнее всех других, сильнее свалившегося на нее горя. Она встала на колени над Симеоном, который лежал ничком, и перевернула его тело. После голодного заключения оно казалось невесомым, но смерть добавила ему свой страшный вес. Состояние трупа было ужасным: повсюду порезы, синяки, конечности переломаны, череп разбит. И все же Беренис увидела в мертвом муже признаки того, что любила. И сразу же воспоминания нахлынули на нее. Ее первая встреча с ним, когда он срывал жалюзи в ее комнате, их странная взаимная вежливость, его путешествие к больным, его доброта по отношению к ним. Как он однажды сказал Беренис: «Больной – как ребенок, такой же беспомощный, беззащитный. С больными я чувствую себя отцом, кем был предназначен быть в этой жизни. Поэтому, как мне кажется, мне удается как-то мириться с тем, что у меня нет своих детей».

Воспоминания охватывали ее, грозя взорвать, разметать на клочки, ввергнуть сознание в хаос и темноту. Но она сказала себе холодно и рассудительно: «Нет, Беренис, ты слишком снисходительна к себе, эти воспоминания – непозволительная роскошь. Слишком много предстоит сделать, прежде всего доставить Симеона домой. Изводить себя рыданиями и воплями буду потом».

Домой – означало в Галилею. Она так решила. Она попыталась поднять тело, но не смогла. Беренис выпрямилась, взглянула вверх на гребень стены и крикнула:

– Эй, там, на стене! Есть среди вас евреи? Здесь тело вашего Владыки. Я собираюсь отвезти его домой, в Галилею, даже если мне придется тащить его на собственном горбу. Есть среди вас храбрые евреи, готовые помочь мне?

Сначала она не услышала никакого ответа. Позже – крики по ту сторону стены, затем вопль раненого и звон железа о железо. Через мгновение потайная дверь открылась, из нее выбежали трое и остановились под стеной. Тяжело дыша, Беренис взглянула вверх. Прямо над ней на стене стоял Баргиора со своими людьми. Стрелы и копья они держали на изготовку в ожидании приказа.

Трое приблизились к ней. Они были грязные, худые, опоясанные мечами и в разнокалиберных ржавых доспехах. Не говоря ни слова, они подняли тело Симеона на своих руках.

– Если мы отнесем его римлянам, царица, – сказал один из них, – римляне нас убьют.

– Не убьют.

– Это ты так думаешь, царица, – возразил другой. – Мы тебе поможем, но дай нам шанс выжить.

– Вынесите его за пределы полета стрелы, а там римляне мне помогут.

Они пронесли тело Симеона половину пути до римской стены и опустили на землю. Один из них стал оправдываться:

– Мы не могли предотвратить его смерть, царица Беренис, но это не означает, что на наших руках нет его крови. Ведь Владыка как святой на небесах и сидит рядом с Моисеем и Богом. Мы все виноваты в его гибели. Всемогущий знает это, а поскольку на всех нас печать Каина, то Он знает, что делать. Все, что осталось в этом городе, погибнет, и мы с ним. Так угодно Богу, чтобы евреи больше никогда не знали подобных нам. Все мы заключили договор со смертью и живем только тем, чтобы умереть. Не надо нас ненавидеть, царица Беренис, лучше пожалей. Пожалей нас.

Беренис заплакала, не по своему мужу, а по этим троим худым безымянным евреям, которые повернулись и пошли назад безо всякой надежды на спасение, в свой обреченный город.

Плотину прорвало. Она рыдала. И это ее спасло.

Тит стал предлагать ей свою помощь. Даже если ему не удалось помочь ей по большому счету, теперь он старался сделать для нее хоть что-то.

Она нуждалась в его помощи. Ей нужен был гроб из простого дерева. Он обещал, что ее заказ выполнят в течение дня. Ей нужно было белое полотно для савана, а также специи для обработки тела, чтобы оно выдержало путь на север. Все это Тит обещал. Несложные приготовления были окончены.

Она сама обмыла тело. Оно лежало в ее палатке. Беренис отказалась от услуг римских бальзамировщиков, которые обучались своему ремеслу в Египте и клялись, что обеспечат сохранность плоти Симеона на вечные времена. Беренис не нуждалась в таком длительном хранении тела своего мужа, к тому же для еврея считалось богохульством резать людей после их смерти. Мужчина, которого она любила, скончался. Его тело было ничто. Она отдавала ему почести только потому, что оно принадлежало Симеону, и забота о нем притупляла в ней чувство отчаяния. Итак, она срезала с него остатки тряпья, вымыла тело, помыла волосы на голове и бороде, причесала их. Симеон относился к израелитам, самому простому сословию евреев без звучной родословной и благородных генов, поэтому она могла распоряжаться его телом без особых церемоний. Римские солдаты помогли ей завернуть его в полотняную простыню и положить в гроб, после чего обложили тело специями для сохранности. В это время в палатку зашел Иосиф Бенматтафей, чтобы высказать свои соболезнования. Беренис только кивнула, но не решилась заговорить, боясь разрыдаться.

Тит дал повозку для перевозки гроба и предложил почетный караул сопровождать ее, но Беренис отказалась. Она сказала, что отправится в путь одна со своей рабыней Габо. Габо для нее оказалась источником силы и неоценимой помощи и поддержки. Они стали близки как никогда. Как это уже было несколько раз, Беренис предложила Габо освобождение от рабства. И как всегда, это привело к слезам и сильному эмоциональному потрясению со стороны служанки. Рабыня заявила, что Беренис поступила жестоко, заведя разговор о таком вопросе в такое время, когда тело Владыки только-только уложили в гроб.

Тит настаивал, чтобы Беренис отправилась в путь как царица, но свои решения она меняла с большим трудом. И она постаралась внушить ему, что прежде всего она еврейка, а потом уже царица и, как еврейка, может путешествовать по Палестине хоть пешком. Это будет воспринято как должное, и никто не посмотрит на нее косо.

– И ты собираешься доехать до Галилеи в этой повозке? Вместе с телом?

– С мужем, – поправила Беренис, – а Габо будет со мной.

– Но это невозможно!

– Для меня – возможно, – поставила точку Беренис.

Они отправились в путь утром следующего дня. Беренис и Габо управляли мулами, тянувшими повозку с гробом. День только занимался, а через несколько часов Тит приказал начать первый штурм Иерусалима.

Весть летела впереди Беренис. На всем пути через Северную Иудею, Самарию и до Галилеи люди выходили на обочины дороги, чтобы молча проводить царицу Калки, проезжающую мимо в повозке, запряженной мулами. В повозке сидели две женщины, а за ними стоял гроб, накрытый голубой материей. Такова уж любопытная натура людей, что в то время, как крупный город переживал свои последние дни в нескольких милях к югу, крестьяне-евреи оплакивали не жителей несчастного города, а рыжую зеленоглазую женщину, сопровождающую тело своего мужа домой в Галилею. Они скорбели от жалости к царице, которая до такой степени принизила себя, а также жалости к Владыке, носителю самого высокого титула в мире, лежащему мертвым в гробу.

Такие мысли роились в голове Беренис, и чем больше она об этом думала, тем чаще сердцем и умом возвращалась к этому странному огромному городу из камня и его диким, наполовину лишенным рассудка защитникам. Боль и жалость сковывали ее. Можно ли оплакивать одного человека, когда сотни тысяч должны погибнуть? А ведь люди, приходящие на обочину дороги молча посмотреть и поплакать, знали, что Иерусалим умирает. Даже в Самарии они были прекрасно осведомлены, что город Яхве исчезает в руинах и очень скоро займется пламенем Его Святой Храм. Тысячи самаритян прибыли в Иерусалим побороться за его жизнь. Они забыли или отбросили на время древнюю ненависть Израиля к Иуде, они опять стали евреями, чтобы вступить в братоубийственную войну тех же евреев и вымостить своей кровью и плотью улицы Иерусалима. Те самаритяне не вернутся никогда, и кто кого убил, останется навсегда тайной. Смерть подкралась к безлесым холмам Иудеи, и по этому поводу люди тоже плакали. К тому времени, когда одинокая повозка Беренис пересекала долины Самарии, Тит придвинул свои грозные стенобойные орудия вплотную к Иерусалиму. Евреи хлынули из города, дикая, жестокая схватка вокруг этих орудий не прекращалась с утра до самого вечера. Но даже алчущие смерти сикарии не смогли оттеснить железные манипулы римлян. Там, у этих орудий, в первый же день полегла добрая половина сикариев, а с ними кончилась жизнь меча и бога меча, этого обоюдоострого фаллического божества, совершающего молитву, вспарывая тонкую оболочку человека; этого стального пениса, ищущего своей разрядки в смерти. За всю историю человечества не было примера, чтобы крупный город с неисчислимым многотысячным населением погиб так, как Иерусалим. Все жившие в нем погибли или были погублены, все дома разрушены, сожжены и засыпаны солью и сцементированы кровью. Ни одному другому народу не суждено так быстро и в полной мере увидеть это убийственное деяние бога войны.