Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 61)

– Симеон?

– Я хочу есть, – откликнулся он.

Из-за ее спины послышался хриплый голос Баргиоры:

– Дайте ему поесть. Принесите хлеб, вино и изюм. Лучшее из того, что осталось!

Беренис откинула волосы Симеона назад, наклонилась и поцеловала:

– Все будет хорошо, мой любимый.

– Как меня зовут? – задал он вопрос. – Каким именем ты меня назвала?

– Ты Симеон, Владыка всего Израиля, Владыка над всеми евреями в мире, где бы они ни находились. И это им известно. Они знают…

Симеон глупо захихикал, уставился на свои руки, сжал пальцы.

– Хватит! – приказал Баргиора, двое солдат оттащили Беренис к двери. Как только она перестала его загораживать от света факела, голый мужчина на скамье тут же прикрыл лицо руками. Затем милосердная темнота поглотила его.

Снаружи, когда на них пролилось тепло солнечного света горы Сион, как назывался Верхний город, и прохладный ветер подул с моря, Баргиора обратился к Беренис:

– Ты удостоверилась, что это Симеон, который Владыка?

– Он мой муж, – откликнулась Беренис.

– Позволь сказать тебе, что ты странная женщина, царица Калки. Камни и то скорее заплачут, чем ты.

– Мне хотелось бы поговорить, зачем ты привел меня сюда, Симеон Баргиора. Больше меня ничто не волнует. Моя жизнь – это то, во что я верю. В доме Гиллеля не существует мести. Воздаяние за содеянное – дело Всемогущего, и помоги тебе Бог, когда Он предъявит счет!

– Мне не в чем виниться ни перед тобой, ни перед Богом.

– Что тебе надо от меня?

– Нет. Вопрос в другом, что ты хочешь от меня, – ответил Баргиора. – Ты хочешь мужа, не так ли? Он жив. Месяц хорошего питания, отдыха и солнца – и время, проведенное в Иерусалиме, выветрится из его памяти. Богатым живется легко, а говорят, ты самая богатая женщина в мире. В тюрьме – не дома, но отмой его…

– Стыда у тебя нет, – прошептала Беренис.

– Мы не собираемся обсуждать стыд, гордость или преданность. Хотя у меня есть свои соображения на этот счет. Нам следовало бы поговорить о жизни твоего мужа. Ты хочешь, чтобы он жил?

– Да.

– Любой ценой?

– Любой, которую ты назначишь, – согласилась Беренис. – Но что золото для тебя? Все сокровища Храма в твоем распоряжении – ни у кого на земле нет столько золота. Чем мне платить тебе?

– Не золотом. А жизнью. Моих людей и меня самого, потому что я возглавляю их.

– Разве я могу даровать тебе жизнь? – Слова Беренис звучали глухо.

– Я думаю, да, госпожа. Ни для кого не секрет, что Тит влюблен в тебя. Мне кажется, что он влюблен, как и все римляне, в дом Гиллеля, который призывает отказаться от мечей и копий, которые беспокоят Рим. Разве он пожелает смерти внуку Гиллеля? Разве ему нужна твоя ненависть? А Иерусалим ему хочется взять таким, какой он есть сейчас, или в виде груды камней и погребального костра? Ведь если он попытается взять этот город, мы будем драться за каждую улицу, за каждую стену, ему придется заплатить цену, какая ему и не снилась. Если ему вообще удастся взять город. И он это знает.

– Что ты хочешь?

– Я хочу от него священного обета. Он должен дать мне свободу действий за пределами города. Мне и десяти тысячам моих людей. В обмен я открою для него ворота в город.

– Десять тысяч, – удивилась Беренис. – Что такое десять тысяч? На стенах города их должно быть тридцать или сорок тысяч человек. Ты говоришь о десяти тысячах сикариев?

– Сикарии! Сикарии! Ненавижу это слово! Это ваше слово, отвратительное, лживое, римское! Кто такие сикарии? Люди, до остатка преданные своему Богу! Люди, верящие в святость Храма! Люди, молящиеся утром, в полдень и вечером, превращая Закон в повязку на глазах! Люди, готовые умереть, но не позволить опоганить чистую и святую еврейскую кровь паршивой кровью язычников! Вот кого вы зовете сикариями!

– И если Тит позволит вам покинуть город, ты отпустишь моего мужа?

– Пусть Тит даст слово, и я выпущу Владыку.

– Ты поверишь его слову?

– Я поверю твоему слову. И буду ждать один день, не больше. У нас кончается продовольствие. Один день.

Беренис сидела в кресле в высоком просторном шатре, который был резиденцией Тита Флавия. С римской основательностью легионеры уложили отесанные камни и известковые плиты, вымостив большую площадь посередине огромного лагеря, а в центре ее стоял шатер командующего, расшитый золотыми и белыми полосами. С одной стороны от него, в черном шатре, располагался алтарь для отправления молитв, с другой – в красном шатре, суд справедливости. Комната в шатре Тита, в которой находилась Беренис, была размером тридцать на двенадцать футов. Ее обстановка состояла из стола, трех кресел, дивана, штандартов, оружия. Сам Тит расхаживал туда-сюда и говорил спокойным голосом, но с энергией на грани отчаяния:

– Что ты просишь у меня? Не думай, будто я не мечтал о том дне, когда ты придешь и попросишь помочь тебе. Сделать для тебя все, что угодно, говоря конкретно. Так оно и было. Я не отношу себя к пустоголовым эмоциональным итальянцам, безумно влюбляющимся в стареющих женщин, как это сейчас модно в аристократических кругах. Мальчик тянется к взрослой женщине. Ради Бога, я не мальчик! Мне тридцать лет, и я видел все, что положено видеть мужчине в тридцать лет, и сохранил здравомыслие. Потом три года у стен этого проклятого города. За три года здесь не было ночи, чтобы я не мечтал о свидании с тобой и не просыпался весь в поту и ознобе. Ты считаешь, что я не человек? Вы меряете всех нас по таким мерзавцам, как Гесс Флор. Мне хотелось, чтобы ты пришла и потребовала: «Тит, сделай это для меня!» Но вот ты пришла и просишь невозможного.

– А ты не чувствуешь за собой никакой вины? – спросила Беренис. – Никакой ответственности? Отвлечемся от бросания подношений к моим ногам. Мне не нужны подношения. Я прошу обычной справедливости. Ты можешь подсмеиваться над Гессом Флором, хотя он был вашей марионеткой. Почему вы прислали его сюда? А до него были Фад, Тиберий Юлий, Куман, Феликс, Фест, Альбин. Все они ваши прокураторы, и все вырывали наши сердца и выкручивали души…

Тит остановился, повернулся к Беренис и протянул к ней руки:

– А что вы ожидали? Все эти прокураторы – люди, оставившие свои дома, страну, язык, город. И все ради денег! Только ради них. Самый короткий путь к богатству. Да, большинство из них подонки. Признаю это. Но не я несу за них ответственность. И не мой отец. Мы не назначали этих людей. Послушай! Ты знаешь, что собой представляет Рим? Я имею в виду порядок как противоположность анархии. Как закон в противоположность алчности и фанатизму. – Он повернулся в сторону Иерусалима. – Подумай, что происходит в этом городе! Подумай, что там делается последние три года! Ради чего? Свободы? Какой такой свободы, чтобы за нее еврей резал еврея в кровавом неописуемом братоубийстве? Только в этом городе евреев было убито самими евреями больше, чем отнято душ любым из наших гнилых и алчных до золота прокураторов, что мы присылали сюда за все сто лет. И это только в Иерусалиме. Или весь мир решил довести себя до гибели? Наши методы несовершенны. Нам приходится править всем миром, а мы не знаем как. Признаю и это. Но мы установили систему закона и порядка и продолжаем двигаться к совершенству. Мы не можем остановиться, но не можем и пустить дело на самотек. Мы держим тигра за хвост, но у нас же есть и сила усмирить этого тигра. Правильно или неправильно, не мне решать. Мне здесь досталось то, в чем ни одни из нас не виноват…

– Мой муж – внук Гиллеля. Он к тому же избранный Владыка Израиля. На свободе, вызволенный из тюрьмы тех сошедших с ума в Иерусалиме, он сможет поднять Израиль к новому будущему. Мы не угрожаем Риму. Наше царство – царство Гиллеля…

Тит покачал головой:

– Я знаю, чему учит Гиллель. И знаю, к чему призывает Шаммаи. Однако в конце концов Шаммаи всегда побеждает. Разве не так? У Шаммаи в руке меч, и при всех существующих богах меч – самое убедительное доказательство. Я слышал о секте, проповедующей что-то подобное вашим гиллелитам. У них есть пророк по имени Джошуа, они тоже отвергают меч. Но я не вижу у них никакой позитивной предрасположенности, кроме смерти, потому что меч определяет истину.

– Нет! – воскликнула Беренис.

– Моя дорогая, – обратился к ней Тит, подходя ближе, – попроси что-нибудь, что я могу выполнить. В этом городе половина принадлежала сторонникам Гиллеля и половина сторонникам Шаммаи. Где сегодня люди Гиллеля? Погибли или сидят там, где твой муж. И вот ты просишь меня позволить Баргиоре и десятку тысяч сикариев выйти из ворот на свободу. Как мне это сделать и не обмануть моего отца, Рим, солдат моей армии? Сколько еще зелотов остается в городе? Сдадутся ли они, если сикарии уйдут? Я думаю, нет. И мне все равно придется брать город штурмом. Пока я буду этим заниматься, Баргиора со своей армией пойдет в Галилею. Уверяю тебя, если он когда-нибудь ворвется в Тиберий, они перебьют всех мужчин, женщин и детей города. Они воюют не с Римом, Беренис. Именно поэтому просят свободного выхода из города. Они воюют с Гиллелем. Открой глаза и ответь, прав ли я?

Беренис посмотрела на него и подумала, как хорошо быть римлянином и знать такие простые и убедительные ответы на вопросы о том, что хорошо и что плохо. Для себя же она поняла, что потерпела неудачу: вся ее жизнь не сложилась и вера рухнула. Она любила мужчину, но и здесь потерпела поражение.