Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 60)

Баргиора вел Беренис к Рыбным воротам, и, когда люди поняли, что через мгновение она исчезнет, один из них закричал, напоминая ей, что она когда-то накормила голодных:

– Мы умираем от голода, Беренис!

Ему ответил один из солдат:

– Так подыхай, и чем скорее, тем лучше.

– Они не сражаются, поэтому не едят, – коротко объяснил Баргиора.

– Ты хочешь, чтобы и женщины сражались?

– Если мужчина воюет, тогда женщина ест. Нет больше Синедриона, чтобы заседать и делить несколько корзин с испорченным хлебом. Хлеба на всех не хватает. Те, кто воюет, должны жить.

– Зачем? – спокойно поинтересовалась Беренис.

– Чтобы оборонять город.

– А потом?

– Мы живем сейчас, а не потом, – отрезал он. – Если твое сердце обливается кровью, почему бы ему не покровоточить и за тех солдат, которые гибнут за своего Бога, за свой город и за свой Святой Храм?

– Мое сердце обливается кровью, – прошептала она. – Кровоточит обильно, Баргиора, и не указывай мне за кого.

– Люди любят тебя… – начал он было, с презрением глядя на нее, но потом тряхнул головой и проглотил слова. – Пошли!

Они продолжили свой путь. Женщина сидит прямо на улице, рядом лежит ее муж. Его голова у нее на бедре, как на подушке. Но он мертв. Она плачет. Только слезы отличают ее от мужа, так как она такая же желтая и истощенная, как и его труп. Три голых ребенка с ввалившимися животами и торчащими костями. За ними ползет на четвереньках полуобнаженная женщина, ее плоские груди свисают перед ней, тянутся по земле, когда она пытается передвинуть свои кости, которые когда-то были ее телом. Мужчина и женщина слепо бредут, поддерживая друг друга.

– Боже небесный! – воскликнула Беренис. – Дай им жить! Выпусти их из города, и я накормлю их. Клянусь!

– Есть вещи, которые важнее, чем жизнь.

– Какие?

– Прибежище Бога. – Он указал на Храм.

– Это прибежище пусто, – прошептала Беренис.

Баргиора с неожиданной злостью прикрикнул:

– Ты богохульствуешь? Именем Яхве, я тебя…

– Что ты сделаешь, Баргиора? – спросила она резко. – Скажи мне, что ты можешь сделать? Я пришла сюда по твоему приглашению. Я вижу, что ты убийца, а теперь убедилась, что к тому же еще и лгун!

– Тебе не удастся вывести меня из себя. Нет. Ты такая же еврейка, как и Тит.

– Да? А ты сам еврей, Баргиора?

Он тряхнул головой и крепко сжал губы. Продолжение разговора было прервано появлением беспородной собаки, которая вышла из-за раскрытой двери. В зубах этой желтой дворняги торчала полуобглоданная человеческая рука. Увидев группу приближающихся к нему людей, пес остановился и начал беспокойно озираться, куда бы убежать. Путь назад уже был отрезан, так как дверь, из которой он появился, по приказу Баргиоры закрыл один из солдат.

– Взять его! – крикнул Баргиора. – И убить!

Двое солдат метнули свои дротики, но желтый пес умел выживать в этом жестоком мире, иначе не пережил бы два года осады. Он проследил за полетом дротиков и легко увернулся от обоих. Солдаты начали преследование, пес изворачивался, уклонялся и вилял, бросил руку и со всех ног бросился наутек. Когда уже казалось, что собаке удалось спастись, один из солдат подобрал булыжник, бросил его и попал желтому псу прямо в висок, расколов череп. Через мгновение солдаты набросились на него, распотрошили, поддели тело на дротик и продолжили путь.

– Вечером у нас будет мясо, – сказал один из солдат.

Когда Беренис с ужасом уставилась на Баргиору, тот пожал плечами и произнес:

– В нашей борьбе во имя Всевышнего разрешено все, что поддерживает жизнь.

– Даже то существо, что питается человечиной?

– Побудь с нами некоторое время, госпожа. Поверь мне, станешь менее разборчивой.

Они прошли в Акру, поднимаясь все выше и выше, потом вошли в Верхний город через древние ворота Ефраима. Сами ворота были новыми, сколоченными на обгоревших остатках старых. По обеим их сторонам стена была разобрана и построена вновь. При входе в старый город Сиона у Беренис появилось ощущение, что это место уже покорено завоевателями, так как повсюду царило опустошение. В Нижнем городе еще жили люди. Больные, голодающие и обессиленные, но все-таки люди – мужчины, женщины, дети. Здесь же не было видно ни женщин, ни детей. Все мужчины носили кое-какое оружие. Большинство из них сосредоточилось рядом с воротами и в храмовой зоне. Беренис и ее сопровождающие проследовали в центр старого города, где никто не попался им по пути, только по сторонам улицы тянулись разрушенные дома, поверженные стены, проемы с выгоревшими дворами и обугленными крышами. Дворцы и виллы стояли разграбленные, порушенные, выпотрошенные, как будто римляне уже побывали здесь и ушли. Только Храм оставался нетронутым, сияя в утренних лучах солнца.

– Где же люди? – спросила Беренис Баргиору, уже заранее зная, каким будет ответ.

– Люди? Какие люди?

– Сто пятьдесят тысяч жителей было в Верхнем городе, – напомнила Беренис.

– Да? Может быть. Могу заверить, достаточно много их продолжает жить здесь. Они попрятались в своих норах, так же как и полмиллиона в Нижнем городе, предпочитая тьму запертых схоронов дневному свету. Идет война, и люди гибнут.

– Скольких ты убил?

– Черт тебя побери, Беренис. Не говори обо мне в своей заносчивой аристократической манере. Мы доказали здесь, что аристократа так же легко убить, как и обычного израелита.

– Но аристократы выбрались из города, разве не так? А вы несете смерть простым людям. Скольких же, Баргиора? И сколько еще осталось?

– Осталось больше, чем я могу сосчитать, я уже говорил. Я был очень терпеливым и терпимым…

– Нет, – возразила Беренис, – ты не знаешь, что такое терпение и терпимость. Я нужна тебе, Баргиора, очень нужна, разве не так?

Тюрьма находилась во дворце Ирода, в огромном, мрачном нагромождении строений, безвкусном, с длинными верандами на квадратных колоннах, представлявших собой пародию на греческий стиль. Половина здания была уничтожена в ходе боев в городе, но его крепостная часть, сложенная из мощных блоков красного камня, осталась нетронутой. Как много воспоминаний нахлынуло на Беренис! Во времена царствования отца он держал свой двор в этих зданиях, построенных дедом. Со ступеней дворца Гесс Флор руководил расправой над детьми на площади. В этом здании не было ничего доброго или красивого, оно отвечало природе города. Города без парков и зеленых зон, города камней, где тысячу лет одна крепость надстраивалась над другой, как будто он был заранее обречен погибнуть так, как погибал сейчас, и был заранее предупрежден о своей судьбе.

– Здесь, – сказал Баргиора, показывая рукой, – римляне устроили свою резиденцию. Но мы выдворили их вон, так же как и слезливых потомков твоего великого прадеда, который все это отстроил…

– Не ты их выдворил, – возразила Беренис. – Когда я покидала Иерусалим, никто еще не знал имени Баргиоры. А если тебе хочется что-то узнать о моем муже, то он не аристократ и ему никогда не было нужды похваляться своим высоким происхождением, так как в нем течет кровь Гиллеля Добронравного. Но тебе этого понять не дано.

– Я понимаю Гиллеля только как воплощение трусости и предательства. И поверь мне, Беренис, когда мы изгоним римлян, то отправимся в Галилею и изведем этих Гиллелей, как домашних крыс. А теперь захлопни свой рот и пойдем со мной. Твой муж здесь.

Он мобилизовал всю волю, чтобы скрыть свое бешенство, когда повел Беренис в дом, окруженный солдатами. Путь им освещали факелами. Никаких усилий, чтобы поддерживать дом в порядке, не прилагалось. Из месяца в месяц из него даже не выносили мусор. Грязь и отбросы встречались повсюду, стекла в окнах разбиты, украшения сорваны. Кто это сделал: евреи или римляне, она не знала. Они спустились на два пролета в полуподвал, где находились темницы, затем пошли по коридору, наполненному тяжелыми и тошнотворными испарениями человеческих испражнений. По сторонам тянулись двери тюремных камер, из-за каждой доносились стоны и мольбы потерянных душ. С каждым шагом Беренис становилось все труднее держать себя в руках, и, когда они наконец остановились напротив одной из камер, солдат вставил ключ в замок и отпер дверь, она оцепенела, не в силах пошевелиться. Тело не повиновалось ей. Внутри камера была черна, пока свет от факела не проник в нее. В отблесках пламени она увидела мужчину, сидящего на деревянной скамье и прикрывающего глаза от света. Он был совершенно голый, за исключением грязной тряпки на бедрах. Все его тело покрывали царапины и сочащиеся гноем порезы. На голове длинные седые спутанные волосы с кишащими вшами, грязью и экскрементами. Такую же картину представляла его борода. Мужчина неразборчиво мычал, защищая глаза от света и роняя с губ слюну:

– Меня слепит, уберите это. Или это восход солнца? Что-то новое, если здесь восходит солнце…

Это все, что Беренис смогла разобрать.

Беренис представилось, что человек умирает не один раз, и смерть не так отвратительна, как сам процесс умирания. Мужчиной на скамье был Симеон. Она это поняла сразу, и что-то внутри нее умерло. А раз так, то она не могла ни кричать, ни рыдать, ни плакать, ни умолять о милосердии, она просто подошла к Симеону, загородив его лицо от факела, и подняла его, прошептав:

– Симеон, моя любовь, сердце мое, Симеон, я с тобой.

Он открыл лицо. Все оно было в шрамах от побоев и в сочащихся ранах. Симеон смотрел на нее ничего не видящими глазами.