Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 59)

Эти и другие воспоминания шли ей на ум, а в это время за ними следили римские солдаты, храня молчание, так как получили предупреждение, что любой жест или обидное, ругательное или насмешливое слово в адрес этой женщины могут означать для них смерть. Первый луч солнца коснулся башен города, высоких шпилей Храма, и Беренис, оглядываясь на чужую для этой местности ленту римской стены, вспомнила, как с Симеоном встречала восход солнца там, на вершине, где находится алтарь Яхве. Что-то ей еще припомнилось, и Беренис неожиданно спросила:

– Центурион, Гесс Флор здесь, с армией?

– Нет, он мертв.

– Как же он умер?

– Не помню всех подробностей, – отвечал легионер. – Мне кажется, от несварения желудка. Он был низкого роста и очень толстый. Считался обжорой…

Как отвратительно падшее могущество, подумала Беренис, как мало благородства и величия в нем! Она всегда считала, что мужчина с мечом должен быть в известной мере импотентом, так как орудие смерти в руке заменяло у него орудие жизни, висящее вяло и бессмысленно. Что ж, то было чисто женское мнение, а многим женщинам не дано понять, что значит с важным видом раздувать перья перед другими. И все эти мужчины с мечами похвалялись перед ней, как будто само присутствие этой удивительной женщины вызывало у них потоки восхищения, в которых они купались. Даже молодой мужчина в сияющих доспехах и белых ботинках, сопровождавший ее, даже он недвусмысленно высказывал свое восхищение.

Она увидела Иосифа Бенматтафея. Высокого, пышущего здоровьем, тщательно причесанного, с короткой вьющейся бородкой, одетого в длинный голубой плащ, шитый золотом и украшенный шестиконечной звездой. Присутствие этого холеного, элегантного мужчины, на целую голову возвышавшегося над окружавшими его легионерами, заставило Беренис задуматься, и внезапно все происходящее утратило для нее смысл и значение: и пребывание здесь, и глупая надежда увидеть Симеона живым.

Иосиф пожелал ей доброго утра, пристально вглядываясь в ее лицо, и, пренебрегая ожидаемыми возражениями, сказал ей:

– Не смею надоедать тебе своими советами в данный момент, царица Беренис. Знаю, какие испытания ожидают тебя. Я пришел, чтобы просто пожелать тебе добра.

Он говорил по-арамейски, и она поняла, что он ждет от нее ответа тоже на арамейском, если ей захочется ответить ему резкостью. В таком случае римские солдаты ничего не поймут, и он сохранит свое лицо. Но она ничего не ответила и прошла мимо, изумляясь хитрости человеческого ума. Впервые в жизни этот мужчина показал ей, как можно одновременно быть своим в двух разных, противостоящих друг другу лагерях. Хотя в этом он совсем не отличался от большинства людей. А можно ли то же самое сказать о Симеоне? Но Симеон столкнулся с неразберихой запутанных событий, он разрывал свое сердце с каждым предпринятым шагом, а поскольку был сострадательным человеком, то все его действия не могли быть предательством в том или ином смысле. Для Симеона жизнь стала непереносимой. Каждый раз его выбор оказывался неправильным, на его широкие плечи лег нелепый груз придуманных людьми понятий, таких, как мужество, честь, верность, преданность. Только на деле они оказались полной своей противоположностью. Мужество проявлялось совсем не в мужском поведении, верность по отноршению ко всем была невозможной и смешной…

– Здесь, царица Беренис.

Они остановились перед воротами. Караул легионеров открыл их для Беренис и центуриона. Офицер указал на проход между двумя стенами и находящиеся перед ними Дамасские ворота, которые построил ее прадед и за укрепление которых, пусть в известной степени, отец заплатил жизнью. На стене виднелось несколько человек. И больше никого не было видно на нейтральной полосе между двумя фортификациями. Все пространство между стенами покрыла глубокая тень.

– Я вынужден оставить тебя здесь. Дальше твой путь пройдет в одиночестве, – сообщил центурион, повторив слова приказа и удивляясь, почему, если командующий влюблен в эту женщину, его нет здесь. – Таким было их условие. Ты выйдешь из ворот без сопровождения и пересечешь все пространство в одиночестве. Мне очень жаль. Хотя в полосе между стенами тебе нечего бояться…

– Не беспокойся обо мне, центурион.

– Что там на стороне евреев, я не знаю. Мне приказали не спрашивать, почему ты…

– Тогда и не спрашивай, центурион. А теперь я благодарю тебя за помощь и вежливое обращение.

С этими словами Беренис шагнула в сторону ворот возвышавшегося над ней города.

Она не оглядывалась и смотрела только вперед. А этот отрезок пути между двумя стенами оказался совсем неподходящим для прогулки. Он стал местом слишком многих сражений. Здесь бились идумены, здесь же сикарии вырезали группу мужчин и женщин, попытавшихся покинуть город. Зелоты сошлись в рукопашной с четырьмя когортами легионеров, когда римляне впервые придвинулись к городу. Здесь же, как ни странно, и римляне предпримут свой решительный штурм города, толкая перед собой свои громоздкие осадные машины. Этот путь смердил смертью. На этом участке дороги не было пыли, так как ее поверхность спеклась от крови, превратившись в черную корку, которую яростно клевали стервятники, привлеченные трупным запахом. Для стервятников здесь хватало поживы в виде разлагающихся трупов по обочинам дороги, где повсюду валялись скелеты лошадей, ишаков, верблюдов, шакалов и людей. Одни из них были оклеваны и обглоданы начисто, на других висели останки смердящей плоти.

Беренис потребовалось собрать все свои силы, чтобы сдержать тошноту, не согнуться пополам от спазм в животе, не закрыть рот и нос платком и не броситься бегом назад, под защиту римской стены. Она чувствовала, что за ней следят десятки глаз, и уговаривала себя: «Мне не страшно, они не увидят, как меня тошнит от всего этого. Это игра мужчин. Это их развлечение, которое они называют войной. И я не заплачу над тем, что сотворили мужчины».

Все больше и больше людей появлялось на стенах, пока не выстроилась плотная шеренга солдат, насколько хватало глаз в обоих направлениях. Дамасские ворота отворились метра на два, наружу вышел мужчина. Это был крупный, широкоплечий человек с мертвенно-бледным костистым лицом и пунцовым шрамом на щеке. На нем были доспехи: бронзовая кираса, поручи, наголенники и римский шлем с плюмажем. При нем – меч и кинжал. Щит он не носил. По манере поведения, свирепой позе, неподвижному, как камень, выражению лица Беренис догадалась, что это и есть Симеон Баргиора, нынешний вершитель судеб города, человек войны. До нее о его существовании никто не знал, у него не было ни семьи, ни молодости, ни прошлого, у него не было и будущего, которое он сам уничтожил. Баргиора стал порождением войны. Одни говорили, что он был сикарием, другие утверждали, что зелотом, а третьи считали его идуменским бедуином. Хотя происхождение этого человека ничего не меняло. Ему он был обязан смерти, и, даже когда стоял спокойно, казалось, что весь находится в стремительном движении, прыжке. А двигала им ненависть.

Его как бы окружала аура ненависти, кажущаяся почти праведной в его вызове всему и вся.

Баргиора стоял перед воротами, дожидаясь Беренис. Когда она приблизилась, он кивнул, при этом плюмаж на шлеме качнулся.

– Ты царица Калки? – обратился он к Беренис.

– Да.

– Это правда, что ты жена или была женой Симеона Бенгамалиеля, бывшего Владыки?

– Я его жена, – ответила Беренис. – Он жив?

– Жив, и я отведу тебя к нему. Меня зовут Симеон Баргиора. Я главный в этом городе.

– Я знаю, кто ты есть, – сказала Беренис.

– Ты знаешь только то, что слышала обо мне. Но разговоры мало чего стоят, а мельница слухов никогда не перестанет молоть.

Голос Симеона показался Беренис резким, скрипучим и злым. Рассмотрев его поближе, она заметила, как дергается его щека, как раз над ужасным шрамом. Без шрама он был бы красивым мужчиной, несмотря на высокие скулы и мертвенную бледность лица.

– Я пришла повидаться с мужем, – произнесла Беренис.

– Я знаю, госпожа. Ты пришла и уйдешь. Мы останемся здесь. Приговорены, но останемся здесь.

– Я знаю.

– Знаешь? Неужели? – Он подошел ближе, пощупал шелк ее платья, вдохнул аромат духов. – Где ты принимала ванну сегодня утром, царица Беренис? От тебя пахнет как от цветов Эдема. Прости меня, мы сидим в кольце этих стен не один месяц. Мы умираем от голода и жажды.

– Ты обещал отвести меня к мужу.

– Ах! Конечно, отведу, – сказал Баргиора и резко добавил: – Пошли!

Без дальнейших разговоров он вошел в ворота. Она последовала за ним. Солнце взошло, посылая с высоты щедрое утреннее тепло, все еще сдерживаемое холодным ночным воздухом, создавая волшебную смесь тепла и прохлады, чем отличается благоприятный климат Иерусалима от остальной Палестины.

За воротами стояло кольцо солдат, хорошо вооруженных, в добротных доспехах римского происхождения. За ними растекалась молчаливая толпа людей, еще живых, но уже мертвых. Это было первое впечатление Беренис: живые мертвецы, люди настолько худые и истощенные, что утратили всякое сходство с обычными мужчинами, женщинами и детьми; люди, глядящие на нее провалившимися глазами и молящие ее без слов. Толпа молча расступалась, подальше от солдат, которые построились в две колонны по обе стороны от Баргиоры и Беренис и двинулись одновременно с ними. Оставшиеся солдаты заперли за ними ворота. В это время со стен по веревкам и лестницам стали спускаться солдаты, чтобы взглянуть с близкого расстояния на эту женщину-легенду, обмениваясь впечатлениями по поводу ее волос и внешнего вида. «Ей сто лет, она же дьявол!» – «Я же говорю, что она ведьма». – «Ведьмяра, сучара – одно и то же». Они были сытыми, эти солдаты, не толстые, но и не худые, стройные и плотные, но никак не истощенные.