Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 58)
От Бетеля до Иерусалима лежала обезлюдевшая земля, только римские конные патрули оживляли картину. Поля стояли непаханые, дома в руинах и пепле, все деревья вырублены. Беренис заметила стремительно движущиеся тени, которые приняла за собак.
– Шакалы, – поправил ее кучер. – Я их видел в прошлом году, госпожа. Теперь их стало больше.
Когда показались высокие каменные дома города, Беренис поняла, почему на расстоянии двадцати миль от Иерусалима вырублены все деревья. В семистах метрах от городской стены римляне построили свою. Внешняя стена Иерусалима составляла где-то три с половиной мили, а та, которой римляне огородили ее, тянулась на все шесть по камням, рвам и палисадникам. Оливковые деревья, которым требуется тысяча лет, чтобы достичь своей зрелости, теперь были расколоты и подпирали склоны рвов. Ужасное, устрашающее, захватывающее дух зрелище! Подавляющая масштабами своего замысла, стена тянулась по горам, уходила далеко в долину и была предназначена на погибель города. Более сорока ворот охраняла стража. Ни собака, ни даже мышь не могли покинуть Иерусалим. «Или войти в него, если этого не захотят римляне», – подумала Беренис, выезжая на колеснице на дорогу вдоль стены. Солнце уже село за холмы, и все ушло в тень: римляне, с интересом разглядывающие высокую рыжую женщину в первой колеснице и маленькую темную в следующей за первой. Над темными улицами господствовал свет: золото, белизна и синева Храма сверкали в лучах заходящего солнца.
Тит зашел в шатер, который был специально подготовлен для Беренис, – просторную палатку, размером с его собственную, разделенную драпировкой на четыре комнаты. Он приказал собрать для Беренис всю возможную мебель, какие-то диваны, кровати, стулья, стол и два прекрасно отделанных египетских шкафа, содержащие разнообразные украшения и одежду. В шатре не было вещей, изготовленных евреями, что, как отметила для себя Беренис, как нельзя лучше характеризовало этого очень странного римлянина. Должно быть, за мебелью ему пришлось посылать людей в Египет и Кесарию. К ней были приставлены слуги, готовые обеспечить ей все удобства: приготовить ванну, принести розовую воду, чтобы освежиться, поставить на стол фрукты, вино и сыр – простую еду, которую, как он разузнал, она предпочитала. Как поняла Беренис, Тит знал почти все о ее привычках. Он относился к тем немногим римским легатам, которые, вступив на новую и незнакомую территорию, проявляли свою любознательность, основательность и искусность.
Теперь он пришел к ней один, пешком и прождал целых три часа, прежде чем решил, что наступил момент показаться перед своей гостьей. Она лежала на диване, отдыхала после ванной в свежем платье и со стаканом вина в руке. Есть ей не хотелось. Беренис предложила Титу войти. Он отодвинул драпировку и остановился, глядя на нее в свете коптящих ламп, которые использовали римляне.
– Ты выглядишь отдохнувшей, моя госпожа, – произнес он.
– В какой-то степени да.
– Всем ли ты довольна? Хочу сказать, что попытался предугадать твои желания. Разумеется, в той степени, в которой такой мужчина, как я, может понять и предугадать желания женщины. Такой, как ты.
– Всем.
– Что ж, я рад. Во всяком случае, этому. Я выгляжу глупо? Я имею в виду, тем, что стою тут и бормочу невесть что…
Она улыбнулась, думая про себя, каким милым и совершенно непохожим на других римлян оказался этот молодой человек, первый сын императора Рима, призванный в будущем стать самим императором, если военной судьбе будет угодно пощадить его, а сейчас обращающийся с ней так мягко, как будто не был обличен ни командной должностью, ни властью. Она все еще чувствовала усталость и, когда осознала, что впервые за все время улыбнулась ему, подивилась сама на себя. Все ее существо жило ожиданием скорой встречи с Симеоном, хотя этого могло бы и не случиться. Если Симеон мертв, она никогда не увидит его.
– Нет, я понимаю тебя. Ты очень добр и предусмотрителен, – возразила Беренис. – Если я кажусь немногословной, то только потому, что нервничаю и напряжена. Как мне кажется, даже не очень здорова от страха и ожидания.
– Могу тебя понять, – кивнул он.
– Ты? А тебе известно, что этот человек – мой муж, если он еще жив. Что бы там Иосиф ни говорил.
– Я нисколько в этом не сомневался.
– Почему?
– Ты нравишься мне, и это ни от кого не секрет. Поэтому и интересовался. Было бы глупо полагаться только на Иосифа. Не так ли?
– Мне нечего сказать об Иосифе Бенматтафее, – ответила Беренис. – Он мне не интересен.
– Мне кажется, он влюблен в тебя, – произнес Тит, бросая в воду камень и наблюдая за расходящимися кругами.
– Тит Флавий, – решительно начала Беренис, – все дело в том, что никто в меня не влюблен, а в этот жестокий и кошмарный момент такие слова скорее не похвала, а порицание. Я немолодая женщина, независимо от того, что тебе хотелось бы думать. Мне сорок два года. И это очень много.
– Да простят меня боги, если я как-то обидел тебя!
– Не говори так, пожалуйста. Я еврейка, а ты римлянин, и оба мы под стенами Иерусалима. Кто бы там ни был, что бы там ни делалось, они там – евреи.
– Даже если человек, о котором говорит Баргиора, твой муж?
– Да.
– Я так думаю, что никакие аргументы не заставят тебя отказаться от посещения Иерусалима?
– Ты можешь заставить меня, – устало произнесла Беренис. – Я всего лишь одинокая женщина, и ты знаешь, что можешь не пустить меня.
– Я говорю об аргументах.
– Если ты мне позволишь, Тит Флавий, мне хотелось бы отправиться в Иерусалим прямо завтра с восходом солнца.
– Я не буду препятствовать.
– Благодарю тебя, – ответила Беренис. – Ты добрый человек, думаю, даже очень добрый, что сбивает меня с толку и беспокоит. Время от времени мне кажется, что я тоже добрый человек, и меня это смущает. Как мне видится, окончательное суждение о нас будет принадлежать не нам самим, а таким людям, как Иосиф Бенматтафей. В моей жизни был единственный человек, которого я любила и которому доверяла, и я благодарна тебе от всего сердца за то, что ты разрешаешь мне пойти к нему.
– А ты будешь благодарна мне за то, что я позволю тебе умереть вместе с ним?
– Если такому суждено случиться…
– Я так много слышал о тебе, – задумчиво произнес Тит, – и всегда как о сложной и трудной в общении женщине. Почему же для меня ты откровенна и проста?
Беренис покачала головой. Тит удалился. Она вздохнула с облегчением, поскольку не могла больше сдерживать слез и ей не хотелось плакать перед ним. Поплакав, Беренис уснула на диване. Вошла Габо, накрыла ее, сняла сандалии и подоткнула одеяло, чтобы ночная прохлада не беспокоила госпожу. Все свои действия служанка сопровождала ворчанием и жалобами. Беренис не могла до конца разобраться, как к ней относится теперь Габо, которая была матерью семерых детей. Едва переносит, терпит или, возможно, любит.
За час до рассвета зазвучали трубы, забили барабаны, послышался ритмичный топот кожаных башмаков легионеров, строящихся в шеренги, манипулы, центурии, когорты и легионы. Громкие приказания младшего командного состава, перекличка римских имен, резкая, уверенная поступь центурионов, и наконец раздались шаги центуриона у входа в палатку.
– Царица Беренис?
Уже несколько часов она бодрствовала, ждала, но отнюдь не собиралась на похороны. Как всегда, она тщательно продумала свою одежду. Сейчас на ней была голубая рубашка и темно-голубое платье. Все еще огненно пламенеющие волосы поддерживала золотая лента с изображением иудейского льва. Что бы ее ни ожидало впереди, все должны видеть ее в царских одеждах и с символом августейшего дома, на которые она имела больше прав, чем кто-либо другой. Какой бы ни была ее судьба, она не собирается скрывать свое происхождение или отказываться от него.
У центуриона, юноши лет двадцати с небольшим, перехватило дух, когда она вышла из палатки. Как и все остальные в лагере, он знал, что его командующий влюблен в пожилую еврейскую царицу. Увидев ее в утреннем полумраке, он понял причину увлечения Тита.
– Мне приказано проводить тебя, царица Беренис. Ты меня понимаешь? Я плохо владею арамейским.
– Я говорю по-латыни, – ответила Беренис.
– Да, я понимаю. Если мне позволительно так сказать.
– Как твое имя, молодой человек?
– Германик Брак.
– Тогда пойдем, Германик Брак.
– Не желаешь ли подкрепиться?
– Мне ничего не надо, Германик Брак. Тебе приказали проводить меня, вот и проводи, пожалуйста.
Внутренний голос подсказывал юноше быть вежливым. Незначительное заигрывание, с которым он обращался бы с римской матроной (а царица все-таки была для него матроной) и бросал бы на нее взгляды, натолкнулось здесь на стену, которую Беренис возвела между ними. Она была неприступной.
Хотя, быть может, страстно желающему ее благосклонности следовало бы вернуться на много лет назад, чтобы преодолеть эту неприступность. Однако сейчас, когда они шагали вдоль стены, возведенной римлянами, Беренис думала о временах, когда она бывала в Иерусалиме. Много лет назад они привезли сюда гроб с телом отца. В следующий раз она увидела Иерусалим, когда, минуя город проездом с севера, они шли с Симеоном по пути на медные рудники в пустыне. Потом уже жила в Иерусалиме с Симеоном как его соратница, ставшая настолько близкой, что они угадывали мысли друг друга. Казалось, так будет всегда. Но теперь от Симеона остался только расплывчатый образ, а человеческая память и любовь воспринимались как обман и мираж.