Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 57)

В конце концов, римляне осадили город и полностью перекрыли выходы из него. С тех пор в Тиберий больше не прибывали беженцы из Иерусалима. Ужас, которым стал Иерусалим, обратился против него самого. Грозная тишина окружила этот кричащий, скрученный болью город.

С тех пор о Симеоне не было никаких вестей. Елизар Бенанания погиб, в этом у нее не оставалось сомнений. Баргиора приказал перекинуть его тело через стену с приколотой листовкой: «Так будет со всеми жрецами!» Другие известия также свидетельствовали, что для Иерусалима наступили времена смертей. Дом Хакедрона сгорел дотла. Финиса Хакогена, известного как Баас Хакоген, зарезали сикарии. Его кузен Калеб Бархореб, последний из древнейшей в Израиле династии, обезглавлен по приказу Баргиоры. Его голова была выставлена напоказ на одной из пик на стене. Из семидесяти членов Великого синедриона называли имена сорока убитых, но среди них не было Симеона. Позднее она узнала о единственном акте милосердия со стороны Симеона Баргиоры. Он разрешил двумстам сорока двум детям, ставшим сиротами после убийства родителей, выйти из Иерусалима. Вскоре все они оказались в Тиберии, где Беренис и ее брат предоставили им дворец, еду и людей, которые стали заботиться о детях. Предположив, что Баргиора способен на сочувствие (случай с детьми дал ей для этого повод, хотя многие говорили, что он выпустил их только ради того, чтобы сэкономить еду и не брать на себя лишнюю кровь), она написала ему письмо с просьбой сообщить несколько слов о судьбе ее мужа. Однако дошло ли ее письмо до Баргиоры, ей так и не суждено было узнать. Римляне к тому времени уже блокировали все дороги, ведущие к Иерусалиму, а вскоре началась его осада.

Затем последовали месяцы молчания. Воспоминания Беренис о Симеоне становились все более туманными. И тут в Тиберий приехал командующий римскими войсками Тит. Она помнила его по их первой встрече: невысокий (очень немногие итальянцы отличались высоким ростом), но хорошо сложенный, как греческий атлет, с коротким прямым носом, глубоко посаженными карими глазами, широким чувственным ртом, черными вьющимися коротко остриженными волосами. Теперь ему было двадцать восемь лет. Он не отличался заносчивостью. Две вертикальные линии между его тяжелыми темными бровями легли печатью терпеливого отчаяния, как будто ему на роду было написано всю жизнь чего-то безнадежно ждать. Тит стоял и пристально смотрел на нее не отрывая глаз, пока она не смутилась и, повернувшись на каблуках, не вышла из комнаты.

Позднее брат Агриппа укорял ее:

– Он же влюблен в тебя. Безнадежно, по-идиотски влюблен. Мне это не нравится. Такое положение вещей доставляет много неудобств.

– Глупости, – безразлично возразила Беренис. – Сколько ему лет? Двадцать восемь – двадцать девять?

А я уже разменяла четвертый десяток и гожусь ему в матери.

– Ну, это трудно представить. Ты была бы должна его родить в очень юном возрасте. Тем не менее ты еще красивая женщина. Сомневаюсь, что ему известен твой возраст.

– Так скажи ему. У меня нет намерений крутить любовь с каким-то римлянином. Можешь ему сообщить, что я замужем и мой муж в Иерусалиме.

– Что? Нет, сестра, ничего подобного я ему говорить не собираюсь. Хотя бы потому, что крайне мало вероятно, даже невозможно, что Симеону удалось выжить. Я любил его, почитал, уважал, даже учился у него и уж никак не могу желать его смерти. Но в его партии все руководители погибли. Нет, Симеон тоже погиб, помоги ему Бог и да упокоится он с миром. Ты могла бы, по крайней мере, проявить свое обаяние по отношению к Титу?

– Нет, – ответила Беренис. – Не могла. К тому же я занята, дня не хватает переделать все, что от меня требуется. Спроси своего римлянина, не хочет ли он накормить и дать кров бездомным евреям, которые появились здесь благодаря его усилиям?

– Дело в том, Беренис, что он один из немногих, кто не поддержал политику Рима во всем этом деле. Он не приказывал жечь дома и убивать людей. Он оказался очень странным римлянином…

«Очень странным, – думала про себя Беренис, скорчившись в трясущейся колеснице и прикрывая лицо, чтобы не дышать пылью, поднимавшейся облаком из-под копыт лошадей. – Странные римляне, странные евреи в странном и бессмысленном мире. А жив ли Симеон? Не слишком ли смело надеяться на это? Или эта надежда так же бесплодна, как и все остальное в этом мире? В то же время, зачем Баргиоре говорить, что он жив, если его убили? Какой смысл в глупых, бессмысленных измышлениях?» Вновь и вновь она убеждала себя: «Он жив. Он должен быть жив».

Миновав Галилею, они выехали на равнины Самарии. С первого взгляда на богатые и зеленые сельские угодья Беренис показалось невероятным, что три года назад по этим местам прокатилась война. Никаких ее следов почти не было заметно. Травы покачивались под легкими дуновениями ветра, крестьяне работали в поле, а караваны ишаков и верблюдов тащили свои грузы мимо мирных полей. Кое-где виднелись руины поместий, спаленных дотла, хозяева которых, по всей вероятности, были убиты, и некому стало заниматься их восстановлением. Только в одном месте целый город под названием Табали представлял собой бесформенные груды камней и пыли, уже покрывающихся зеленью. Но в целом Южная Галилея и Северая Самария представляли собой процветающий и плодородный край. Укоренившаяся в древности ненависть и вражда между евреями и самаритянами была сметена страшной чисткой, пронесшейся над их землей. В памяти Беренис всплыла картина того, как десять тысяч самаритян, перевязав старые раны и объявив себя евреями, отправились на помощь Иерусалиму. То был глупый и незрелый, но все же благородный поступок. Плохо вооруженных, непривычных к войне самаритян римляне просто порубили на куски, а бродячие банды сикариев довершили содеянное.

Беренис было ясно, что это процветание и нетронутость войной стали возможны во многом благодаря той роли, которую сыграл Иосиф Бенмат-тафей. В своей жизни она не встречала никого, кто поразил бы ее так, как этот Иосиф. В свои тридцать три года его жизнь и деятельность превратились в такую паутину уловок, притворства, планов, замыслов, предательств и измен, что сам человек каким-то образом затерялся в постоянно наращиваемых им самим мифах. Стоя одной ногой в лагере войны, а другой в лагере мира, он уговорил руководителей военными действиями дать ему под командование силы евреев в Галилее, куда первым делом двинулись римские легионы. Иосиф-командующий отступал, обманывал, бегал, уклонялся от боев, отказывался от побед, где появлялась такая возможность, и признавал поражение, когда в этом не было необходимости. В конце концов он заключил самоубийственное соглашение с сорока непримиримыми зелотами накануне окончательного поражения. Каким-то образом эти зелоты выполнили условия соглашения, а Иосиф выжил, чтобы возродиться, но уже в роли особого и привилегированного военнопленного римлян, специалиста по всем еврейским делам и личного помощника и советника римского командования.

Он достаточно умен, признавала для себя Беренис, ловок и находчив. Но до какой степени? Что у него на уме? Имелись ли какие-нибудь цели в его бесконечных маневрах? Почему он высказал Титу сомнения в том, что она замужем за Симеоном? Неужели он уже занес этот факт в историю, которую намеревался писать?

Эти и другие размышления занимали Беренис всю тряскую и пыльную дорогу до границы с Иудеей. Они остановились на ночь у колодца Якова в поместье Якова Баромара Хакогена, самаритянина, который занимался выращиванием оливковых деревьев, выходца из жрецов, связанного с хасмонианской линией кровью и памятью, друга Агриппы, всегда готового услужить царскому дому. Это был маленький, беспокойный человек, родившийся не в свое время и терзавшийся беспокойством каждый раз, когда его жена или кто-то из семерых детей на время покидал дом. Пять раз за последние семь лет сикарии нападали на его дом. Каждый раз он откупался от них, и каждый раз сикарии умышленно воздерживались от того, чтобы спалить его поместье, на том единственном основании, что глупо резать гусыню, несущую золотые яйца.

– По меньшей мере, – говорил он, – это будет означать конец сикариям, так как мы подходим к тому моменту, за которым в Палестине уже не останется закона, кроме закона сикариев. Я был бы процветающим человеком к сегодняшнему дню, но за все эти годы они выпили всю мою кровь. Ну что ж, я-то могу и потерпеть. Они возьмут у меня золото и масло, но я выживу. Однако у крестьян они забирают последний кусок мяса, последний мешок ячменя, после чего крестьянин погибает.

– Есть вероятность, что мы встретимся с сикариями к югу отсюда? – спросила его Беренис.

– В любом случае на ваших колесницах вы скроетесь от них. Римляне изгнали их с большей части территории. И все же на твоем месте я не поехал бы на юг, если бы мог от этого воздержаться, царица Беренис. Тебе предстоит увидеть ужасное.

– Я должна ехать, – отвечала она.

Еще до рассвета они были в пути. Римляне-кучера ворчали на Беренис за то, что она их подгоняет. В тот день предстоял долгий путь до Иерусалима, и Беренис хотелось по возможности прибыть в город до заката солнца. К югу от того места, где они провели ночь, дорога была в отличном состоянии на протяжении более десяти миль, и они покрыли их до подъема солнца. Но движение замедлилось, и к полудню они сделали остановку, чтобы дать лошадям передохнуть. Когда они возобновили путь, ландшафт переменился. Перед ними лежал пастбищный район, но Беренис не видела ни пастухов, ни овец, ни коз. Земля стояла голая, заброшенная, оставленная, все деревья срублены – и оливковые, и фруктовые. Дома, которые они проезжали, стояли в руинах частично или полностью. Будь то лачуга пастуха или богатое сельское поместье – все опалено огнем, разрушено и брошено. Только в одном месте у дороги по-прежнему возвышалась каменная башня крепости. В ней расположился римский гарнизон. Здесь их остановили и допросили. Старший центурион гарнизона назначил десять всадников сопровождать Беренис. С римскими всадниками впереди и сзади они миновали безлюдные улицы Бетеля, покинутого города, над которым висел смрад от огня и гниения.