Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 56)
Что такого страшного мы совершили, чтобы Всемогущий назначил нам такую кару? За какие грехи он нас так наказывает не своей ненавистью, а нашей собственной? Почему вся нация решила погибнуть? С самого первого момента, когда я узнал об учении дома Шаммаи, я понял, что цель их во мраке. Мы уже почти у цели. Моя дорогая и любимая Беренис, прости меня».
Часть пятая
Тит Флавий Сабин Веспасиан, командующий, Беренис, царице Калки:
«Приветствую тебя! Писать мне нелегко, тем более давать указания, так как прекрасно могу представить твою боль и страдания, вызванные событиями в Иерусалиме, хотя и не уверен, что ты обладаешь достаточной информацией о происходящем. Я также догадываюсь, с каким презрением ты станешь читать мои слова с восхищением и уверениями в преданности тебе, прекрасно помня, насколько отвратительным было мое поведение в Тиберии. Итак, уверяю тебя, что мое обращение вызвано лишь сильной и неизбежной обязанностью сделать это. Ты все поймешь, если наберешься терпения прочитать до конца мое послание.
Поверь мне, события в Иерусалиме меня никак не радуют. Долг и обязанности не всегда бывают приятными. Я мог бы покорить Иерусалим два года назад, когда впервые пришел в Иудею со своей армией. Я не хвастаю, а только констатирую мрачный факт войны. На мой взгляд, жизни моих солдат всегда стоят на первом месте, и когда я увидел, что евреи убивают друг друга, то принял трудное, если и не хладнокровное решение (пойми меня правильно: я говорю о решении, а не о себе. Я считаю себя отнюдь не хладнокровным человеком. Не хочу согласиться с тем, что все мужчины любят тебя, Беренис. Тот факт, что люблю я, может быть, по-мальчишески, но искренне, говорит о моем характере) – не атаковать Иерусалим, а окружить и ждать, пока евреи побьют друг друга или ослабеют настолько, что не смогут оказать существенного сопротивления моим легионерам.
Я не испытываю ненависти к евреям. Я говорил это, повторяю и буду повторять снова и снова столько раз, сколько потребуют обстоятельства. Строго говоря, я всегда испытывал благоговение перед вашим Храмом Яхве, перед вашим древним Богом, который не существует и не определяется в какой-либо конкретной форме. Мои греческие друзья говорят, что еврейская концепция Бога наиболее величественна из всех, предложенных человечеством, и у меня нет ни повода, ни желания возражать им. А если это так, можно ли избежать ощущения, что эти страшные, почти неописуемые события, имеющие место в Иерусалиме все последние два года, являются в известной мере карой Яхве? Ты можешь себе представить гражданскую войну в осажденном городе? Два года этой ужасной войны? Сначала между зелотами и жителями Верхнего города, которые хотели договориться с Римом. Но в конце концов зелоты ворвались в Верхний город и приговорили к смерти всех мужчин, женщин и детей из семей, выступающих за мир. Затем раскол произошел в стане зелотов: фанатики требовали смерти для всякого еврея, заподозренного в согласии на мир с Римом. Они открыли ворота и впустили в город двенадцать сотен сикариев из района Мертвого моря. Пять недель длилась война сикариев и непримиримых зелотов против зелотов умеренных. Затем сикарии открыли ворота и впустили армию идумейских бедуинов, так называемых евреев Ирода. Идумейцы воевали против обеих группировок зелотов, которые в конце концов объединились и разгромили их. Такое происходило из месяца в месяц. Шла не передаваемая словами резня внутри огромного, разделенного стенами города. У меня не было ни одной ночи, чтобы я лег в постель и не слышал вопли ужаса и боли, раздававшиеся из Иерусалима. Разве удивительно, что даже мы начали верить, что ваш Бог хочет этого?
Я планировал подождать еще год: к тому времени город превратился бы в могилу, в склеп для тех, кто сам на себя навлек ужас бойни. Однако указание из Рима изменило мои планы. Мой отец поставил на карту свою репутацию императора, пообещав в кратчайшие сроки завершить военную кампанию в Иудее, и приказал мне без промедления овладеть Иерусалимом.
Нет нужды говорить тебе, что здесь секретов никто не держит. Не успел я принять решение начать подготовку к штурму, как мне пришло послание от Симеона Баргиоры. Того самого, что возглавляет самую крупную группировку в Иерусалиме, объединившую крайних зелотов и сикариев и насчитывающую около двадцати тысяч человек. Об этом Баргиоре мало что известно. Одни говорят, что он выходец из сикариев, другие это отрицают, хотя все согласны с тем, что он, этот крупный, сильный мужчина с жестоким и тяжелым характером, находится на грани умопомешательства. Много сказано о жестокости римлян, но должен сказать тебе, что три дня подряд этот Баргиора вешал на стене по сотне приверженцев мира.
В своем послании Баргиора утверждал, что у него в тюрьме в Иерусалиме на цепи прикован некто Симеон Бенгамалиель, которого он назвал твоим повенчанным мужем, а также внуком ребби Гиллеля, так высоко почитаемого евреями всего мира. Мне известно, что имя Гиллель распространено довольно широко, но Баргиора особо подчеркивает, что он является внуком человека, которого евреи называют Хазакен и о котором в ваших кругах говорят, что он «святой», а также «благословленный Всемогущим».
Мне известно о твоей нелюбви к Иосифу Бенматтафею Хакогену, отвергшему свою приверженность партии войны, когда мы его захватили. Он стал своего рода отвратительным израелитским символом, хотя не мое дело – судить его или морализаторствовать по его поводу. Моя задача – довести войну до успешного завершения и вернуть легионы в Италию. Иосиф оказался неоценимым в качестве переводчика, историка, знатока еврейских обычаев и особенностей их повседневного общения. Он также проявил себя прекрасным специалистом-биографом, поскольку он знает (а может быть, только прикидывается, что знает) всех родовитых или влиятельных людей во всех еврейских городах. Я спросил его о Симеоне Бенгамалиеле, и тот согласился, что, по всей вероятности, этот человек может быть внуком Гиллеля Добронравного, но явно колебался по поводу утверждения Баргиоры, что Симеон твой муж. Думая о тебе, моя дорогая госпожа, я стараюсь быть объективным, чтобы хоть как-то помочь тебе. Я обнаружил, что, когда Иосиф темнит, никто не может с ним сравниться в этом деле. Когда ему нужно быть неискренним, он делает это с настоящим мастерством. Поэтому мне так и не удалось добиться каких-либо гарантий, что этот Симеон Бенгамалиель не твой муж, равно как Иосиф не привел никаких аргументов в пользу того, что он повенчан с тобой.
В любом случае Баргиора предупредил меня, что, если я предприму действия по штурму северной стены города, он прикажет казнить Бенгамалиеля. Тут он прямо упоминает о том, что кровь любимого тобой человека ляжет на мои руки. Я со всей серьезностью отношусь к этой угрозе. Сам же Баргиора требует, чтобы ты прибыла в город. При этом он гарантирует твою безопасность и обещает лично разрешить встречу с Симеоном Бенгамалиелем. Мне неизвестны доподлинно его намерения, однако я подозреваю, что он хочет произвести обмен заключенными или что-то в этом роде. Если это так и если тебе будет угодно, я приложу все силы для освобождения Бенгамалиеля, будь он твой муж или нет. Я делаю это ради тебя, ради моей любви, неразделенной, но достаточно сильной, чтобы ее переносить.
Итак, посылаю тебе это письмо. В Тиберии я оставил две быстрые колесницы с моими лучшими лошадьми и кучерами. Если ты решишь отправиться в Иерусалим и принять предложение Баргиора, они в твоем распоряжении. Я не предприму никаких действий против Иерусалима, пока не узнаю о твоих планах».
От Тиберия до Иерусалима по дороге на Самарию восемьдесят пять миль, если мерить шагами. Истинное растояние по времени оказалось намного протяженнее. В южном направлении дорога была достаточно ровной и гладкой вплоть до Ситополя, разбитой между Ситополем и Колодцем Якова, чуть лучше до Бетеля и поддерживаемой римлянами в исправном состоянии от Бетеля до Иерусалима. Спуски сменялись подъемами, изменялась ширина колеи. Колеса римских колесниц могли выдержать любую дорогу, но само путешествие с помощью этих средств передвижения представляло собой непереносимую муку. Римские колесницы широки и просторны, но не снабжены пружинами и сиденьями. Пассажир мог только стоять или сидеть, согнувшись, на полу, где для удобства лежало несколько подушек. Но и в том и в другом случае тряска оставалась неизменной.
Беренис переносила пытку дороги стойко и мужественно. Во второй колеснице Габо кляла свою судьбу и ругала на арамейском языке кучера-итальянца. Когда они останавливались на отдых или еду, она умоляла Беренис отказаться от поездки в Иерусалим. Совсем уже старая Габо превращалась в ворчливую бабку. Беренис даже в мыслях не могла представить рядом с собой молодую и пустоголовую служанку, иначе она оставила бы Габо дома. Однако в данной ситуации нытье и причитания Габо помогали ей жить. Беренис привыкла к такому поведению служанки, оно позволяло ей проявлять раздражение и возмущение, тем самым отвлекая ее мысли от того, что ждало в Иерусалиме.
Беренис постоянно думала о Симеоне. И не только сейчас, но и весь этот год. День и ночь, ночь и день она жила теми немногими письмами, которые он присылал ей. Такое положение не могло продолжаться вечно. И теперь все, что у нее оставалось, – это последнее письмо, последнее живое слово, последний слух. Далее – ничего. Что с Симеоном? Ответа на этот вопрос она не находила. Иерусалим стал огромной молчаливой тюрьмой. Однако не существовало такой тюрьмы, из которой нельзя было бы бежать. Люди бежали из Иерусалима, и все беглецы оказывались, как правило, в Тиберии. С каждым месяцем этой неописуемой братоубийственной войны в Иерусалиме население Тиберия возрастало. В течение года оно удвоилось, и тысячи беженцев стояли в очереди за краюхой хлеба от Беренис. Когда Беренис расспрашивала спасшихся мужчин, женщин и детей, отсиживавшихся месяцами в каморках, цистернах, пустотах в развалинах, те ничего не могли ответить. «Как там Симеон Бенгамалиель?» Что они могли рассказать? В Иерусалиме они прятались. В одну из ночей умудрились перебросить веревку через стену. Кое-кому удавалось подкупить сикариев, которые выпускали беглецов через потайные двери. И так бывало, что одних выпускали, а других убивали, чтобы завладеть золотом, серебром или несколькими спрятанными шекелями, предназначавшимися для того, чтобы купить свободу.