Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 55)
Трудно согласиться. А что касается трех писем, которые ты мне прислала, то я получил их, а твои посланцы оказались хорошими людьми, достойными доверия и осмотрительными. Со своими поручениями они справились безупречно и не проявили каких-либо изъянов. Изъян скорее внутри меня, в моем сердце, которое, приходится это признать, стало сердцем незнакомца. Как мне ответить на твое письмо? Что мне сказать? Когда ты говорила мне, я слышал голос святого Гиллеля. Лучше бы ты упрекнула меня, чем простила. Так как в твоих глазах мой грех – единственный настоящий грех, который может совершить человек, то есть отнять человеческую жизнь. В то же время перед лицом мира, воспитанного на крови и напившегося крови, я предстаю Симеоном Патриотом. Помоги мне Бог, отчеканена монета, на одной стороне которой выбита надпись: «Симеон, властитель Израиля». На другой стороне: «Первый год нашего искупления». То, что я позволяю себе в этом письме, не мольба о прощении и не акт раскаяния. Я не прошу твоего прощения, а только малой толики уважения. Мне хотелось бы, чтобы ты знала, что я, Симеон, твой муж, не пал жертвой гимнов идиотов, воспевающих смерть, которую называют победой. Я живу с этим, но мои глаза все видят, и если в жизни вынужден фальшивить, то все равно знаю правду.
Сейчас я должен написать тебе, потому что наш бывший друг и почитатель Иосиф Бенматтафей Хакоген начал распространять о нас некоторые слухи. Не вдаваясь в бесконечные детали и сложности дела, следует отметить, что политически мы с Иосифом разошлись. Он считает себя выше меня и старается возражать мне по любому поводу. Так, он преподносит себя как специалист в военных вопросах и выработал в отношении меня позицию презрения и превосходства, что непереносимо. Это тем не менее позволило ему произвести достаточное впечатление на Синедрион и получить должность командующего войсками в Галилее и над северными еврейскими землями, где он возглавит наши отряды.
Конечно, ты меня знаешь достаточно, чтобы подивиться, с какой стати я ввязался в личные дрязги или почему при известных обстоятельствах ополчился на такого человека, как Иосиф. Мне было бы проще ответить, что война – это постоянная борьба за власть, борьба не с врагом, а внутри единомышленников и друзей, однако такой ответ был бы далек от истины. Голая правда заключается в том, что Иосиф сам себя назначил историком. Причем он решил заняться описанием не только нашего времени и этой войны, в которой мы так глубоко завязли, а и каждого из действующих лиц, повинных в ярости Рима. Он ведет бесконечные записи, задает вопросы и вырабатывает свои собственные умозаключения, которые обретают жизнь в виде слухов, очень часто довольно обидных и жестоких. В связи с этим мое внимание привлекла кампания очернительства твоего имени и репутации. Подпитываемые Иосифом, ширятся слухи о том, что все добрые и гуманные деяния, относимые к твоему имени, на самом деле – вымысел, что ты как была, так и осталась представителем дома Ирода в худшем смысле слова. Я представляю, насколько мало все это тебя тронет, так как вопросы репутации для тебя не имеют значения. И мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что ты никогда ничего не предпримешь ради славы или чужого уважения.
Поскольку Иосиф осознает, что любой камень, брошенный в меня, может вернуться и ударить его самого, он к слухам добавил измышление, что якобы мы никогда не были женаты, а я лишь твоя марионетка, жертва твоих чар. Понимаю, насколько все это смешно звучит, однако все, что мне осталось, – это любовь к тебе и воспоминания о годах, проведенных вместе. Поэтому я прошу, чтобы ты не обращала внимания на все эти сплетни, если они дойдут до тебя, и знала, откуда они вырастают. Я высказал Иосифу все свои претензии и так разозлился, что я готов был убить его голыми руками. (Неужели все люди, живущие в условиях войны и смерти, превращаются в зверей?) Но он все отрицал, а я ничего не мог доказать. В любом случае не хочу дальнейшего раскола в наших рядах, он и так достаточно велик.
Ты, скорее всего, слышала все подробности поражения Цестия Галла, прокуратора Сирии. Могу только представить, насколько он туп и глуп. И я почти сочувствую римлянам, которым требуются сотни и сотни управленцев, а даже в целом государстве трудно найти с десяток умных людей. Можно вспомнить Вибия Марка, предшественника Галла. Толстый, тяжелый и медлительный, он, однако, понимал и уважал евреев. Очень многие наши враги совершили одну и ту же ошибку. Так, когда Цестий Галл решил восстановить римский порядок в Палестине, направиться в Иудею и как следует проучить непокорных безоружных евреев, чтобы они навсегда запомнили его урок, его ошибкой стало то, что он презирал нас. И за это презрение поплатился.
В войне, как я все больше убеждаюсь, нет ничего, кроме лжи. Как будто война и правда изначально отрицают друг друга. И это отрицание как крепкое вино: каждый лжец поддерживает следующего. Мои коллеги теперь утверждают, что Галл пришел из Сирии с тридцатью тысячами солдат, в то время как я прекрасно знаю, что во всей Сирии не наберется такого числа войск. Если бы у Галла под рукой было пять легионов, когда он входил в Иудею наказывать нас, исход предпринятой им кампании мог быть иным. Однако у него было всего три легиона, причем римляне пребывали в полной уверенности, что им противостоит непокорный народ, вооруженный ножами и не способный воевать. Как будто в мире существует более страшное оружие, чем еврейский лук из рога со стрелами из кедровых веток!
Итак, Галл навалился на нас с надменностью глупца. Его войско растянулось на целую милю, легионы шли в парадном марше, как по дороге на Апиа, под бой барабанов, звуки горнов, с развернутыми штандартами. Создавалось впечатление, что римляне собираются взять Иерусалим без боя. В миле от города в Габаоте их ожидал Елизар со своими зелотами. С собой они взяли двести левитских копьеносцев, одурманенных листьями эргбата. Зелоты накрыли римлян тучами стрел, а левиты атаковали голову колонны легиона. Около шестисот воинов были сметены. Если бы Галл ввел в бой несколько сотен всадников, его армия погибла бы на месте. Так случилось (евреи исторически не способны воевать с конницей противника), что зелоты отступили в город. В первом бою они потеряли менее тридцати человек.
Несмотря на огромные потери, Галл все равно повел себя как идиот. Он собрал свои легионы и повел их на штурм городской стены в районе ворот Ирода. Еврейские лучники стояли на стенах и смеялись над ними, поражая легионеров своими стрелами. Наконец Галл начал отход на север.
Насмехаясь и издеваясь над римлянами, зелоты открыли настежь ворота и начали преследование. Более двадцати тысяч лучников шли по пятам римлян. Я поскакал вслед и кое-что наблюдал собственными глазами. На вершине каждого холма, на каждой скале, каждой горе, на краю каждого оврага стояли лучники и пускали стрелы в римлян.
Римляне отступали по дороге на Рэм и Гофна в направлении Антипатриса, каждую милю устилая телами убитых. У Бетхорана зелоты устроили засаду и попытались перекрыть выход, но Галл вырвался. В ту ночь он приказал устроить завал на дороге и оставил пятьсот легионеров оборонять его. Остатки его войска, побросав щиты и тяжелое вооружение, ускоренным маршем двинулись к Антипатрису под защиту его стен. Все оставленные Галлом легионеры погибли в окружении, а зелоты принесли «Орлов» легиона в Иерусалим в качестве трофеев.
Я описываю все это не для того, чтобы похвастаться, а чтобы дать тебе понять тот дух вызова и уверенности в своих силах, который царит в Иерусалиме. Мы разгромили наголову целый римский легион, шесть тысяч воинов легли в нашу землю, и мы захватили их штандарты. Со времен Ганнибала Рим не переживал такой позорной военной неудачи, причем не от солдат, а от всего лишь вооруженного чем попало еврейского народа. Кого мне убеждать, даже в самом Синедрионе, что мы одержали победу не над Римом, а всего лишь над надменной глупостью Галла? Некого. Не найти ни одного человека, в ком сохранился бы трезвый рассудок. Всеми овладела уверенность, что мы можем разгромить весь мир. Очень скоро этот мир восстанет против нас. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что Рим никогда не успокоится, пока Иудея не понесет за все положенную расплату, и все равно не отказываюсь от командования зелотами. Моя дорогая и любимая жена, я в отчаянии. Мне нет пути назад, и выбраться из всего этого я не могу, так как не в состоянии бросить свой народ на произвол судьбы. Для меня дом Гиллеля перестал существовать. Как будто его никогда не было.
До самой смерти моя любовь к тебе не ослабнет. Возможно, мы больше никогда не увидимся, так как, мне думается, твое решение не возвращаться в Иерусалим твердое и непреклонное. Что же до меня самого, я смирился с тем, что останусь здесь и погибну. Все, кто остается в Иерусалиме, неминуемо погибнут. Теперь мне это совершенно ясно. И когда я иду по улицам, пустым, потому что со мной нет тебя, пустым для меня, но на самом деле полным народа, мое сердце разрывается от мысли, что я сам и все вокруг – живые мертвецы. Как же правильно понимают греки смерть и мир мертвых! Для них это место вечного мрака и отчаяния! Вот чем стал для меня Иерусалим. Невзирая на нашу победу над горсткой римлян, весь народ осознает в глубине души неизбежность печального конца.