Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 54)

– Здравый смысл подсказывает мне это.

– Нет. Такое невозможно, Беренис.

– А войны возможны?

– То будет не первая война Израиля за свободу и независимость.

– Да, Симеон. Подбирай определения к слову «война». Успокаивай себя ими. Напомни мне, что двести лет назад Маккавей сбросил ярмо завоевателей. Хотя я знаю это из своей родословной, поскольку состою в родстве с Яннем Великим, который происходит из рода Маттафея. А моим прадедом был Ирод Великий, отпрыск рода Маттафея, который в свою очередь связан кровными узами с Антипатром. И еще у меня в родне двое наиболее признанных и страшных злодеев, когда-либо правивших народами. Поэтому ты вряд ли приведешь меня в восторг своими объяснениями. Я помню слова твоего деда Гиллеля, который говорил: «Кто принижает себя, тот принижает меня, и кто принижает другого, тот тоже принижает меня. Когда человек умирает, часть меня самого умирает с ним, и человечество уменьшается, а с ним и Господь Бог Всемогущий. Потому что смерть одного человека – это смерть всех людей, а боль одного – боль всех. И если молитва – это торжество Бога, то существует более высокое торжество, чем молитва, и это – спасение жизни человека. Так что тот, кто спасает жизнь человека, выполняет благороднейшую работу Бога, а кто отнимает жизнь, независимо от причины, обстоятельств или оправданий, тот отрицает Бога и принижает всех людей. И если копье и стрела считаются силой, то они ничто и даже меньше, чем ничто перед силой любви. Возлюби ближнего своего как самого себя. В этом весь Закон, а все остальное – комментарии». Или я искажаю его слова? Или я плохо училась в доме Гиллеля и выучила слово «Жизнь» там, где подразумевалась Смерть?

– Беренис, что ты от меня хочешь? – взмолился он.

– Я хочу, чтобы ты ушел отсюда вместе со мной.

– И предал свой народ?

– А разве ты не предаешь его, берясь за меч?

– Я Владыка, а ты хочешь, чтобы я улизнул и спрятался?

– Я хочу, любимый, чтобы ты совершил самое трудное для человека, наделенного честью и достоинством, – заявил, что не возьмешься за меч, как внук Гиллеля, на плечах которого дом Гиллеля.

Беренис наблюдала за Симеоном. Тот сидел, вперив взор в пол, поддерживая всклоченную седую голову ладонью своей большой руки. Она уже знала, каким будет его ответ, и, когда он его произнес, кивнула без слов. Он ушел, а она заплакала.

Перед заходом солнца Беренис вместе с братом, его всадниками и служанкой Габо выехали из Иерусалима, чтобы вернуться в Галилею.

В последующие недели Беренис стали известны подробности, просочившиеся из Иерусалима (те, что касались Симеона) после того, как она покинула его. Она узнала, как Менахему Бениуде Хакогену – лидеру сикариев – явилось видение, как он назвал его, будто бы Бог назначил его верховным жрецом. Все думали, что именно после этого он переоделся во все цвета и древние облачения верховного жреца и начал проводить обряды жертвоприношения в Святая Святых Храма.

Но сказать точно, что происходило в храмовом комплексе, никто не мог, так как его занимали сикарии. Они перекинули через стену в Нижний город тела жрецов и левитской храмовой стражи, которых убили, а вместе с ними и тело отца Елизара. Дело было даже не в том, что эти семь тел принадлежали влиятельным и уважаемым евреям духовного происхождения. Их отвратительно и недостойно изуродовали и просто выбросили на улицу с высоты, а такое обращение с мертвыми, нарушающее предписание о немедленном захоронении, было настолько чуждо мыслям и действиям евреев, что уже через несколько часов после этого происшествия в Иерусалиме нельзя было найти ни одного человека, кто отважился бы защищать или оправдывать сикариев.

Сикарии сами успокоили себя справедливыми и благочестивыми оправданиями. Около половины из них обосновались в Храме. Остальные бросились в синагоги, выдворили раввинов и сами стали молиться, покачиваясь и причитая, как будто охваченные пророческим экстазом. Они выступали также с проповедями перед паствой, вынужденной слушать их под угрозой обнаженных ножей сикариев. Радикальные повстанцы называли себя голосом дома Шаммаи, к своему лидеру Менахему обращались как к Владыке Справедливости. Сам Менахем объявил непримиримую войну Злу, предателям Израиля и Яхве, которых он называл одним именем – Гиллель. Возражать им означало вызвать их гнев, а возбуждаясь, сикарии оказывались способны только убивать. За десять дней, что они удерживали под своим контролем храмовый комплекс, на улицах Иерусалима было зарезано шестьдесят семь евреев.

Когда Елизар вернулся к Симеону за ответом владыки, он уже знал об убийстве своего отца и видел его изуродованное тело. С каменным лицом он потребовал ответа Симеона.

– Пусть будет по-твоему, – кивнул Симеон, – но только с одним условием.

– Каким?

– Я требую, чтобы сикарии были разгромлены, – отвечал Симеон, порывая последнюю нить, которая связывала его с домом Гиллеля. – Я хочу, чтобы были обрублены все их ветви и выкопаны все корни. Мне не нужны ни пленные, ни судебные процессы, ни судьи. Сикарии должны умереть, как жили, – от меча. Все до единого.

– До единого, – согласился Елизар.

Несколькими часами позднее начался штурм Храма. Внезапность атаки во многом решила дело. Сикарии настолько уверенно чувствовали себя в роли судей и палачей над Израилем, что даже не попытались организовать охрану стен, выставив для этой цели лишь небольшую горстку людей. А что касается ворот, то, заперев их на засов, сикарии решили, что никакой силой не сокрушить эти мощные, увенчанные бронзой и золотом порталы. Однако они распахнулись при первом же ударе тарана в руках сотни зелотов. Одновременно они приставили пятьсот лестниц к стенам Храма. Тысячи зелотов хлынули в пределы храмовых стен, и сикарии были вырезаны, так и не успев понять, что происходит. Они погибли так же, как и жили, – жестоко и без сострадания, проткнутые копьями или разрубленные на куски мечами неистовых зелотов.

Елизар лично возглавил штурм Святая Святых, и, когда сопротивление было подавлено, в живых остался только Менахем. Высокий, худой, импозантный в своих древних одеяниях с золотой нагрудной пластиной, украшенной Уримом и Туммимом, медленно вздымающейся и опадающей вместе с его тяжелым дыханием, он встретил зелотов с поднятой рукой и вопросом:

– Кто посмел побеспокоить меня в то время, как я общаюсь с Господом Богом?

– Я, – коротко ответил Елизар. В этот момент в Святая Святых вошел Симеон и занял место рядом с Елизаром.

– Тебя я вижу, Елизар Бенанания! – воскликнул Менахем. – Но кто эта израелитская шавка, – он указал на Симеона, – оскверняющая это место?

– Заткните ему глотку! – крикнул Симеон зелотам, столпившимся вокруг Менахема.

– Я святой! – возопил Менахем, бросаясь к алтарю, где лежал острый как бритва нож для жертвоприношений. – Я пророк справедливости, рука Божья, страж Его царства!

Он повернулся к Симеону с ножом в руках, но зелоты пронзили его копьями так, что одно прошло спереди через золотую нагрудную пластину, другое в спину и третье в пах.

Менахем умер не сразу, еще некоторое время он взирал на Симеона и Елизара с неослабевающей ненавистью.

К ночи того же дня все сикарии в Иерусалиме были перебиты. Их гоняли по городу, как крыс. Мужчины, женщины и дети приняли участие в поиске сикариев, где бы они ни прятались. Они принимали смерть в цистернах, мастерских, на кафедрах проповедника и в синагогах. Прячущихся на вершинах крыш сбивали еврейские лучники. Сикарии прятались везде, где только можно было найти укрытие, но повсюду их настигал гнев горожан.

Именно в эти часы по приказу Симеона выпустили остатки римского гарнизона с требованием немедленно покинуть Иерусалим и отправиться в Кесарию. Симеон не знал, что Елизар распорядился закрыть все ворота и не открывать их, пока сикарии не будут уничтожены. К тому же он назначил на каждый выход из города по сотне лучников и сотне копьеносцев для охраны. Римляне, выпущенные из дворца Ирода и башни Антония, двинулись по улицам города, вкусившего крови и полуобезумевшего от ненависти. Их немедленно окружили горожане с луками и стрелами в руках. Град камней посыпался с крыш домов. Закрываясь щитами, римляне плотным строем бросились бегом в сторону Долинных ворот, оставляя за собой убитых и раненых. Но у ворот они наткнулись на пики зелотов. Римляне сражались упорно и умело. К наступлению ночи все они, как и сикарии, оказались перебиты.

Всю ночь повозки с трупами тянулись по улицам Иерусалима в сторону Долины Дьявола, где пять тысяч рабов рыли ямы для общих могил. Сикарии и римляне, раздетые и без оружия, легли вместе в землю Израиля.

За всем этим наблюдал Симеон. Он видел, как тела людей, бледные и униженные смертью, находили свой последний приют. В свете сотен горящих факелов картина представлялась ужасной и отвратительной. Симеону казалось, что его покидают последние остатки чувства собственного достоинства. Единственное, что его хоть как-то могло успокоить, – это мысль о том, что Беренис вернулась в Галилею.

В конце концов он вернулся в город. В город, одинаково свободный как от римлян, так и от сикариев.

«Моя дорогая и любимая жена, – писал Симеон Беренис, – прошло пять месяцев с тех пор, как мы не видели друг друга. Я написал это письмо и отправляю его тебе с чувством отчаяния от одиночества и беспросветности. Как скучна и бессмысленна стала жизнь! И как смешно и горько оттого, что многие люди могли бы указать на меня пальцем и сказать: это наш Владыка, который ведет за собой народ. Как чудесна должна быть для него жизнь!