Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 53)

– Тогда слушайте, что я вам скажу! – воскликнул Елизар, ударяя кулаком в свою ладонь. – Этой войны не избежать. Не сегодня, так через год или через пять лет, через десять, но она произойдет. Потому что эта земля мала как для Израиля, так и для Рима. Что такое Рим? Город? Государство? Пристанище безродных семей язычников, изображающих из себя людей, и ничего больше. Я утверждаю, что Израиль сильнее Рима, и уверен в том, что Израиль победит.

– А я утверждаю, – возразила Беренис, вставая, – что оба вы говорите глупости. Такие невероятные, что противно вас слушать!

Мужчины попытались возражать, но сверкающая зелеными глазами Беренис укротила их и предупредила, что если они высказались до конца, то теперь выскажет свои соображения она.

– Потому что с этого момента только мужчины будут иметь возможность произносить речи, – объяснила Беренис. – Я же скажу вам то, чего не могу не сказать, а потом уйду. И помоги вам Бог!

– Я думаю, Беренис… – начал Симеон.

– Нет, нет, Симеон, дай мне сказать. Я расскажу вам кое-что о Риме. Этот Рим, который вы дружно определили противником в войне, обладает постоянной армией в полмиллиона человек. Во всем Израиле единственное соединение подготовленных солдат, экипированных и вооруженных, существует в виде полка конной гвардии моего брата. Это – три тысячи гвардейцев. Численность одного римского легиона в два раза больше. В настоящее время насчитывается девяносто четыре римских легиона. А вы знаете, что такое легионер? Его призывают на двадцать лет, и все эти годы он ничего, кроме войны, не знает. Его муштруют по шесть часов в день. Вы собираетесь вторгнуться в Рим? Таков ваш план?

– Мы евреи, и наши земли здесь. Здесь мы и будем воевать, – злобно заметил Елизар.

– Естественно. А поскольку Рим содержит флот в более чем семь сотен боевых кораблей, а у Израиля нет ни одного, сама мысль о еврейском вторжении в Италию – это бред. Однако, если вы даже разгромите все имеющиеся у Рима легионы, к чему так приблизился когда-то Ганнибал, Рим отмобилизует еще полмиллиона войск. Но вы ведь беседуете как мужчины, а не мальчишки. Тогда продолжайте как мужчины и позвольте мне уйти!

С этими словами расстроенная Беренис покинула их.

Позднее, когда Симеон вошел в ее спальню, ему на пути попалась Габо, которая складывала в сундуки платья своей госпожи. Он поинтересовался у жены, означают ли эти сборы ее отъезд.

– Ты назвал меня своим соратником перед этим зелотом, – отвечала Беренис, – и мне кажется, то было самое лучшее из всего, что ты когда-либо говорил обо мне. По твоим словам, такие люди, как ты и я, можем быть не только любовниками, но соратниками и учиться друг у друга. Но что теперь, Симеон? Я не могу оставаться в этом дворце. Он наполнился голосами жертв убийства и насилия, и, если я останусь здесь, мне придется заткнуть уши или сойти с ума.

– До такой степени все плохо? – задал Симеон вопрос с нотками безнадежности в голосе.

– Сядь, Симеон. Расскажи мне, что хотел этот зелот и знает ли он, жив его отец или мертв. Ходят слухи, что сикарии умертвили старика в Храме прямо на алтаре Бога в Святая Святых.

Симеон пододвинул стул и сел. Наблюдая за ним, Беренис почувствовала горечь и боль расставания. Он двигался с неуклюжестью очень крупного человека, но эта неуклюжесть вступала в противоречие с ловкостью его больших красивых рук с длинными пальцами. За всю свою жизнь она не видела ничего красивее, умнее и проворнее рук ее мужа. Она могла бы закрыть глаза и вспомнить все полтора десятка лет знакомства с этими руками, которые любили, ласкали, поглаживали, лечили, баюкали, складывали вместе сломанное, снимали боль и останавливали кровь. Сейчас они легонько коснулись ее колен.

– Беренис?

Она решительно тряхнула головой:

– Нет. Мы должны поговорить об этом, Симеон.

– Хорошо. – Он вздохнул. – Поговорим.

– Я спросила тебя по поводу слухов.

– Елизар слышал их. Но точно он ничего не знает о своем отце. Сикарии до сих пор удерживают Храм и никому не позволяют войти в него.

– Зачем он приходил к тебе, Симеон?

– Согласовать общие цели войны и обороны Иерусалима. Не принижай его достоинств. Он смелый и преданный своим идеалам человек.

– Но не настолько смелый и преданный, чтобы найти для евреев дорогу жизни. Он исповедует смерть. Мне придется переучиваться и поклоняться тем, кто храбр в бою, совершая убийства.

– Ну как с тобой говорить?!

– Как чувствую, так и говорю. Что еще он хочет?

– Он хочет, чтобы я принял на себя командование, – коротко произнес Симеон.

Она медленно покачала головой, посмотрела на него изучающе и с удивлением, понимая, что наступает конец.

– Я не понимаю тебя, Симеон. Нет. И не в силах догадаться о твоих истинных чувствах.

Он уныло напомнил ей, что она никогда не ошибалась в своих догадках.

– Ты слишком поздно стала женщиной, – заметил он. Беренис отметила, что впервые он умышленно говорит ей такие жестокие вещи. – Мне следовало жениться на женщине, которая уже была женщиной. Пусть она была бы глупой как корова, но, по крайней мере, тем, чем должна быть женщина.

Беренис даже не могла разозлиться, ее сердце разрывалось от жалости к нему, и она подумала: «Бедный Симеон, в конце концов, тебя так дешево купили. Осталась лишь тень славы на старом шесте. Ты покинул дом Гиллеля, закрыв за собой дверь, и даже не оглянулся». Вслух же она сказала:

– Что имел в виду этот зелот, когда предложил тебе командование?

– Возглавить народ, если дело дойдет до войны, оборонять Иерусалим, если его придется оборонять.

– Понятно. Но ты же не солдат, Симеон. Ты врач.

– Я Владыка.

– Да, ты Владыка. Но что же дальше, Симеон? Я думаю, ты должен мне сказать все. Он будет тебе подчиняться?

– Я уже жалею о своих жестоких словах, – признался Симеон.

– Это было нужно тебе и жестоко по отношению к тебе. У меня нет желания это обсуждать, Симеон.

– Ты никогда не забудешь и не простишь.

– Дорогой, – продолжала Беренис как можно мягче. – Мне нечего забывать и прощать. Я спросила, будет ли Елизар тебе подчиняться.

– Да, он согласился с этим.

– Все зелоты с их тайными армиями и спрятанным оружием перейдут к тебе?

– Да.

– И сикарии?

– Мы не обсуждали проблему сикариев.

– Да? Просто потому, что профессия убийства не обсуждается?

– Нет, будь ты неладна! – Симеон зловеще тряхнул головой. – Извини, я забылся.

Он протянул к ней руки.

– Нет, Симеон. Руками не вернешь любовь и нежность, давай сначала поговорим и решим, остались ли эти чувства у нас с тобой. Я не сержусь и не хочу, чтобы сердился ты.

– Мы до сих пор обсуждали совсем другое. – Он вздохнул.

– Да, конечно, – кивнула она. – Он должен был выдвинуть и свои требования.

– Не очень много. Он требует, чтобы Агриппа с его конной гвардией покинул город и вернулся в Тиберий. Что вполне справедливо. Они выполнили свою задачу. Он хочет, чтобы римских легионеров выпустили из города. И тех, что во дворце Ирода с нашей стороны стены, и тех, что в башне Антония в Нижнем городе. Флора тоже требуется вывести из города. Но это уже сделано, и вопрос с ним закрыт. В обмен он отдает все силы зелотов в мое подчинение. В этом заключается жест величайшего доверия с его стороны. Он означает сдачу власти, которой он уже обладает…

– Пока не объединишь людей, никакой власти не получишь, – оборвала его Беренис. – Поэтому оцени сначала всю картину, прежде чем делать Елизара своим благодетелем.

– Почему ты его так ненавидишь?

– Это не ненависть, – ответила Беренис. – Я забыла об этом чувстве много лет назад, Симеон. Однако этот человек выступает за смерть, а я против смерти.

– Все люди умирают.

– Да, в назначенное время. Я так прямо сейчас готова умереть от унижения и позора, слушая твои аргументы. Люди умирают… Разве поэтому ты отправился в очаг эпидемии, вспыхнувший где-то между Антиоком и Александрией, и рисковал своей жизнью (моей тоже, по правде говоря), чтобы спасти жизни умирающих людей? Потому что все люди умирают? Помоги мне Боже, раз уж я дожила, чтобы услышать такое!

– Беренис, ты выворачиваешь смысл каждого моего слова.

– Неужели? Ты принял предложение и стал командующим армиями. Здесь я опять выворачиваю смысл? Ты принял предложение?

– Я обещал ему дать ответ завтра.

– Это правда, Симеон?

У Беренис еще оставалась слабая надежда, от которой ее голос даже дрогнул.

– Да, это так.

– Симеон, давай уедем сегодня. Если здесь, в Верхнем городе, и Нижнем тоже, еще есть десять, пятьдесят или сто тысяч человек, разделяющих наши мысли, пусть они идут с нами. Мы спасем их от рабства Шаммаи, как Моисей спас свой народ от рабства Египта. – Вдохновленная своими словами, она заговорила громче. – Нам это по силам. А я смогу накормить их и предложить убежище в Галилее. У меня хватит денег… – Но тут Беренис увидела выражение его лица и голос ее смолк.

– Разве мир станет другим с твоими мечтами о добре…