Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 52)

Плечи Агриппы были опущены. Он молча поднялся и ушел, Симеон сказал:

– Все – правда. Где оно, это величие? Во мне? В Агриппе? В Елизаре и его зелотах? В выродках сикариях? Только в тебе, моя жена, я вижу величие. И что мне теперь делать? Сказать, что Симеон больше не Владыка, предложить сделать его жену Владыкой над собой? Потому что она отмечена величием. Все это глупости. Но что мне делать, Беренис?

– Почему ты спрашиваешь меня? Ты сам знаешь, что делать. Добейся мира силой, приказом! Ты же Владыка. Никто не посмеет поднять на тебя руку. Будь тем, кто ты есть, Симеон, внук Гиллеля.

– Слишком поздно, – произнес Симеон.

– Почему? Ну почему же?

– Мне кажется, – ответил Симеон, – что я утратил веру в мир.

Перед наступлением темноты Агриппа привел свои три тысячи всадников в Иерусалим. В последних лучах заходящего солнца зелоты из Нижнего города наблюдали длинную колонну бронзовых кирас, сияющих шлемов и длинных, увенчанных стальными наконечниками копий, проследовавших по стенам Верхнего города. Дух защитников Верхнего города укрепился при виде внушительно вооруженных молодых людей, картинно въехавших на просторную площадь. Никому в голову не приходило, что эти красавцы кавалеристы, возможно, представляли собой самое никудышное войско в мире. Их было три тысячи, и, исключая несколько сотен левитов – в лучшем случае равнодушных солдат – и остатки римских когорт, запертых в башнях крепости, эти три тысячи, несмотря ни на что, представляли собой единственное имеющее понятие о дисциплине и прошедшее военную подготовку войско в Иерусалиме. К тому же они носили нательные доспехи, которых не было даже у одного из двадцати евреев, а доспехи всегда производили впечатление на гражданское ополчение.

В Верхнем городе проживали духовенство, богатая знать, торговцы и родовитая аристократия Иерусалима. Здесь находилось три четверти лучших домов, дворцов, роскошных вилл и винных цистерн, все новые школы, синагоги, многие из которых исповедовали учение Гиллеля, театр и огромный дворец Маккавея. В то же время в Верхнем городе жило намного меньше людей, чем в Нижнем. Меньше по численности, не столь воинственных, без тех преданных и фанатичных воинов, которые называли себя зелотами. Если дело дошло бы до ближнего боя между Верхним и Нижним городами, Симеон не сомневался по поводу того, кто выйдет победителем. Верхний город сможет продержаться против зелотов неделю или месяц, но рано или поздно все равно уступит. И это будет вписано в самые мрачные страницы истории Израиля, ибо брат пойдет на брата, а отец на сына.

Однако до такой войны дело не дошло. Минул день, потом другой, а затем и третий, четвертый, пятый, шестой и седьмой. Наконец наступила суббота – Шаббад. Никто не нападал на Верхний город, даже сикарии. Зелоты стояли на постах на всем протяжении от Долинных ворот до стены храмового анклава. Эти твердые и целеустремленные воины имели на вооружении луки – страшное древнее оружие евреев, изготовленное из расщепленного рога буйвола. На постах зелоты постоянно пробовали натяжение тетивы луков, пересчитывали стрелы, точили свои изогнутые ножи, но ничего не предпринимали. Почти вплотную, плечом к плечу, их шеренга вытянулась на полмили. Напротив них стояли мальчики из Галилеи в бронзовых доспехах – конная гвардия царя Агриппы. Обе стороны хранили молчание, так как им было предписано не разговаривать, не высказывать колкости, не оскорблять жестами, ругательствами противника. И обе стороны неукоснительно выполняли приказ. Тысячи мужчин, женщин и детей Иерусалима пришли и выстроились за спинами зелотов, чтобы поглазеть на убранство галилеян. Но никому не позволили пройти через шеренгу зелотов. Наконец наступил Шаббад.

Через два часа после восхода солнца Елизар Бенанания, лидер зелотов и титулованный глава дома Шаммаи, прошел сквозь шеренгу своих последователей и на двадцать шагов приблизился к стене Верхнего города. Он был одет просто, но красиво: в тунику до колен бледно-голубого цвета с широкими рукавами, на голове – символический красный убор Маккавея. Его костюм полностью походил на одеяние Менахема на приеме у Беренис. Некоторое время он стоял молча, подбоченясь, разглядывая стены и галилеян на них. Затем сложил руки рупором и прокричал:

– Эй, наверху! Кто там у вас командир? Я хочу поговорить с ним! Перед вами Елизар, глава зелотов!

Через несколько минут у подножия стены показался высокий молодой человек. Подойдя к Елизару, он остановился, повернулся к нему лицом и спокойно спросил, что он может сделать для командира зелотов.

– Иди к Владыке и скажи ему: пришло время поговорить с глазу на глаз, как подобает двум евреям, и покончить с безумием этого противостояния. Попроси его открыть для меня заднюю дверь, я пройду к нему.

– Сколько стражи будет с тобой? – поинтересовался молодой офицер.

– Я один, без стражи. Иди и передай Владыке. Не стоять же мне весь Шаббад Всемогущего и препираться с тобой.

Чуть позже дверь Деметры, названная так потому, что в старые времена ею пользовались те, кто тайно молился Божьей Матери, отворилась, и двое галилеян в красивых кирасах проводили Елизара во дворец Беренис. Огромная толпа собралась со всего Верхнего города, чтобы попытаться угадать свою судьбу. Но командир зелотов не сказал пока ничего, восхитившись лишь снаряжением гвардейцев. Елизар в последние недели очень интересовался доспехами и теперь не удержался от соблазна потрогать кирасу шедшего рядом воина, чтобы определить ее толщину и вес. Ему хотелось бы задать множество вопросов молодому человеку. Как, например, можно носить доспехи в сильную жару и насколько их вес истощает силы. Но в его положении такой интерес был бы не позволителен, поэтому Елизар всю дорогу прошагал молча.

Во дворце его провели в любимую комнату Беренис и Симеона, где они проводили долгие часы вместе. Эта небольшая комната выходила на огромный балкон, от которого можно было отгородиться тростниковыми жалюзи. А когда жалюзи раздвигались, перед ними открывался захватывающий дух простор увядших гор и одиноких оврагов юга. Вид величественный, достойный этого значительного места. Елизар не мог не высказать своего восхищения. Здесь был накрыт стол под белой скатертью с фруктами, вином, сладкими пирогами и ковригами хлеба, завернутыми в салфетки. Симеон пригласил Елизара к столу, разломил плоскую буханку хлеба и спросил гостя:

– Ты собираешься переломить со мной хлеб или тебя привела ненависть?

– Если разговор состоится, Симеон, – отвечал Елизар, наклоняясь и отламывая кусок хлеба, – тогда пусть он будет достоин двух взрослых людей, а не уличных мальчишек, один из которых решил, что он из дома Шаммаи, а другой принадлежит дому Гиллеля. Может, лучше сказать, что оба мы из дома Израилева? – Он отведал хлеб.

– Мне нравится такая постановка дела, – кивнул Симеон.

– Хороший хлеб.

Симеон отломил один кусок для Беренис, другой для себя.

– Это хлеб жизни, а не войны, – произнес Симеон и налил всем вина. – Хороший хлеб и хорошее вино – означают любовь и дружбу. Без них жизнь была бы намного хуже.

– Да, Владыка, – Елизар улыбнулся, – трудно не согласиться с таким пониманием вещей. Но я нахожу не менее сложным говорить о вещах, которые мы должны обсудить, в присутствии женщины.

Услышав эти слова, Беренис улыбнулась, а Елизар добавил:

– Даже такой красивой, как царица.

– Она – моя жена, – отвечал Симеон, – даже больше того – мой соратник. Мы очень долгое время вместе занимались самыми разными и весьма важными делами. Поэтому было бы несправедливо просить ее уйти, когда мы собираемся обсуждать будущее города, с которым она связана личными узами. В отличие от тебя, Елизар, у меня нет сколько-нибудь выдающейся родословной. Я всего лишь израелит и понимаю, что, поскольку ношу звание Владыки и прихожусь внуком Гиллелю, все это звучит далеко не убедительно. Хотя я упомянул об этом только для того, чтобы обратить твое внимание на следующий факт. Если выйти из дворца и пройти по дороге Джонатана мимо дворцов Елены и Маккавея, то дойдешь до дворца Ирода, потом увидишь стену, восстановленную Симеоном Бенматтафеем, затем будет смотровая башня царя Агриппы, фонтан, подаренный народу его женой, матерью моей жены… Мне продолжать? То, что тебе хочется сказать, говори здесь, и, как ты предложил сразу, постараемся быть разумными и взрослыми.

– Хорошо, – кивнул зелот. – Начну вот с чего, Владыка. Из муки не сделаешь снова зерно – только хлеб. Что сделано, то сделано. Нет смысла рыдать над этим. Ты согласен?

– Что ж, это только один из вопросов, не так ли? – Симеон пожал плечами. – Что ты хочешь этим сказать? Что нет пути назад?

– Мы в состоянии войны с Римом.

– О! Моя жена думает иначе.

Елизар взглянул на Беренис, которая вступила в разговор.

– Я думаю, Елизар Бенанания, – сказала она, – если говорить с позиций дома Шаммаи, мы всегда находились в состоянии войны с Римом.

– Возможно…

– Я считаю иначе. Нет. Рим не хочет войны с евреями.

– Ты согласен с царицей? – спросил Елизар Симеона.

– Нет. Вернее, не совсем, – отвечал Симеон. – Мне кажется, война уже идет. После того, что случилось в Кесарии… Какие еще аргументы? Если римляне не защитят евреев в Александрии, Дамаске, Сидоне, Тире, Антиохе, Сардах, Тарсе и двадцати других городах, тогда они будут вынуждены сами защищать себя. А это означает втягивание в войну еврейских земель Идумеи, Иудеи и Галилеи, а также Самарии, если самаритяне решат, что они евреи или, по крайней мере, стоят ближе к Израилю, чем к Риму. Но чем закончится такая война, этого я не знаю. Но когда одна половина Иерусалима не на жизнь, а на смерть сражается с другой половиной, ничего хорошего она не принесет.