Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 51)

На следующее утро Беренис поднялась на башню своего дворца, которая возвышалась над стенами храмового двора. Симеон уже был там, и, когда Беренис присоединилась к нему, он высказал свое предположение:

– Я думаю, сегодня римляне попытаются взять храмовый анклав.

– Почему?

– Они должны взять под контроль весь город. Мы же в состоянии войны с Римом.

– О нет, нет! – воскликнула Беренис. – Я не хочу слышать такое от тебя! Разве обещания моего брата ничего не значат? Он сказал, что отправится в Рим и добьется мира.

– Слишком поздно, – мягко возразил Симеон, но в его голосе звучала горечь.

– Почему слишком поздно?

– Не я объявил войну Риму, – объяснил Симеон. – Это сделал город Иерусалим…

– Сикарии!

– Ты преувеличиваешь роль сикариев, – раздраженно заявил Симеон. – Не сикарии, а зелоты, дом Шаммаи. То есть более половины населения Иерусалима.

– Откуда ты знаешь? Ты считал? Ты спрашивал? Ты дошел до каждого человека и поинтересовался, за кого он? За Гиллеля? Или за Шаммаи?

– После событий в Кесарии?

– Я просила тебя спрашивать? Я только сказала, что ты этого не делал. Поэтому как ты можешь утверждать, кто за кого? Конечно, Шаммаи действуют. Шаммаи кричат! Шаммаи ревут! У Шаммаи есть мечи в руках. Видишь меч – уважаешь его, тебе он нужен. А Гиллель? Что такое любовь, чтобы кричать о ней? В руках Гиллеля нет меча.

– Моя дорогая, милая жена, – начал Симеон, – ты говоришь о том, о чем я никогда не думал.

– Почему, Симеон? Ты был моим учителем. Ты был врачом, как и все сыновья Гиллеля, которые должны учиться лечить больных, и ты лечил. Что произошло?

– Не знаю, – ответил Симеон, – потому что все перевернулось. Как я могу тебе сказать, почему это произошло и какой последует финал? Посмотри! – Он показал на улицу под стенами Храма. – Война продолжается. Могу я ее остановить?

Она проследила глазами за его рукой.

– Ты Владыка или нет?

Он горько согласился:

– Да, Владыка.

Улица наполнилась сикариями с лестницами. Как только одна их группа приставила лестницы к стене, другая бросилась по широким ступеням, ведущим к Храму, где ворота были распахнуты.

Внутри стен стояла стража, спокойно опираясь на пики, как будто все в мире было так, что не вызывало никакой озабоченности. Группа пастухов-овцеводов из Идумеи медленно шла по городу, робко озираясь на легендарные чудеса, которые наконец предстали перед их глазами. Во внутреннем дворе пятеро жрецов о чем-то спорили, горячо жестикулируя. Симеон сложил руки рупором и крикнул. Его крик отозвался болью в ушах Беренис. В Храме если не слова, то хотя бы звуки были услышаны. Один из жрецов указал на Симеона с Беренис. Другой поклонился, принимая такой необычный способ, которым Владыка пытался привлечь внимание. Симеон крикнул еще раз, и левитская стража встряхнулась. В этот момент первый сикарий показался на стене. Один за другим с ножами в руках и в зубах они спрыгивали во двор Храма. Левитская стража ринулась им навстречу. Но другая банда сикариев уже показалась в открытых воротах. Сикарии бросились через двор, издавая дикий клич, похожие скорее на дьяволов, чем на людей, размахивая в воздухе ножами, жаждущими человеческой плоти. Идумейцы пытались бежать, но пали под ножами, обезглавленные и выпотрошенные. Левиты оказали было сопротивление, но не смогли противостоять безумству озверевших фанатиков. Стража выставила перед собой пики, но сикарии бросались на них с криками и, пронзенные, но еще живые, тянулись к левитам, чтобы сразить и убить их. Левиты стали отступать под напором скатывающихся со стен сикариев. На их плечах сикарии ворвались во внутренний двор. Жрецы сделали попытку скрыться, но не успели. Сикарии настигли их, срезали плоть с костей и выпотрошили животы. Сикарии не были знакомы с этими жрецами, у них не было ненависти к ним или причины убивать их. Просто жрецы были живыми существами, а сикарии обезумели от жажды крови и потребности убивать. Они существовали для того, чтобы убивать, и вот наступил момент осуществления их предназначения. И они убивали. Сикарии хлынули в Храм, уничтожая все, что еще двигалось. Они вырезали всю левитскую охрану до единого человека. Они убили жрецов и ворвались в Святая Святых, выкрикивая имя Бога в приступе безумия. Они вытащили Ханания, который совсем не так давно стал верховным жрецом, из его убежища и разрезали на куски прямо на Ковчеге Господа.

Много из всего этого Беренис наблюдала сама, но еще больше ей рассказали позднее. Ее реакция на все это была вялой. События слишком быстро сменяли друг друга, и своего рода унылое опустошение пересиливало в ней чувство жалости.

В течение суток Иерусалим был поделен пополам или, вернее, на три части, в зависимости от того, откуда смотреть. Храмовый комплекс на восточной окраине города был в руках сикариев, которые взобрались на стены, и ночь наполнилась их молитвами. Северную часть – Нижний город – удерживали зелоты под руководством человека, чьего отца зарезали сикарии. Его имя было Елизар Бенанания – зелот по убеждению, по вере и философии приверженец дома Шаммаи. Однако по происхождению он относился к ветви Аарона, поэтому иногда именовал себя адон Елизар Бенанания Хакоген, таким образом заявляя о претензии на звание царевича Израиля от самого древнего на земле корня. К тому же он принадлежал к семье богатой и влиятельной – его отцом был верховный жрец всего Израиля Ханания Хакоген. Тело его отца, выпотрошенное и изрезанное, лежало в Святая Святых Храма. По его фрагментам Елизар мог убедиться, что сикарии – его союзники – расправились с отцом самым жестоким способом.

Южная часть Иерусалима, или Верхний город, отделенная от остальных частей стеной, своего рода мощной крепостью, включающая дворцы Беренис и Ирода, а также самые аристократические дома города, оставалась под контролем Симеона Бенгамалиеля. При нем было четыреста восемьдесят семь левитских копьеносцев, которые находились в своих казармах во дворце Маккавея, когда сикарии пошли в атаку. Теперь левиты охраняли двойные и тройные ворота, ведущие из Верхнего города к храмовому комплексу, а также мост Ксуста. Стены, выходящие на Нижний город, заняло спешно сформированное ополчение, включающее до десяти тысяч мужчин, чьи дома находились в Верхнем городе. Как они поведут себя в случае нападения зелотов и станут ли убивать своих же евреев, чтобы не пустить врага в Верхний город, никому не было известно. Сам Симеон в них сомневался, как и большинство членов Великого синедриона, скрывшихся в Верхнем городе. После беглого обсуждения этой проблемы Симеон отправился к Агриппе, который вместе с Беренис оставался на крыше дворца и ничего не предпринимал. Чего они ждали? На этот вопрос Беренис не могла ответить.

Симеон сразу перешел к делу и заявил Агриппе: пусть возвращается в дом Хакедрона и приведет с собой в Верхний город три тысячи своей конной гвардии.

– Пока что все спокойно, – разъяснил Симеон. – Я проверил Фонтанные ворота и ворота Эссен. Они надежно охраняются. Зелотов или сикариев там нет. Я отправлю с тобой двадцать левитов сопровождения. К заходу солнца ты сможешь вернуться в город со своей гвардией.

Агриппа покачал головой и горько улыбнулся:

– Нет, Симеон. Тебе нужны солдаты, но не те, что есть у меня. Моя конная гвардия настолько же солдаты, насколько я настоящий царь. И они, и я просто фикция. Они никогда ни с кем не воевали и знают о войне меньше, чем я знаю о царствовании. Большинство воинов моей гвардии – испорченные дети благополучных еврейских семей. От одного крика сикариев они повернут своих коней и будут пришпоривать их, пока не окажутся в своей Галилее.

– Тем не менее они одеты в доспехи, умеют держать копье и ровный строй. Это то, что нужно. Бог поможет нам, если дело зайдет дальше и еврей поднимет меч на еврея.

– Разве этого не произойдет, если Агриппа приведет свою конницу в город? – спросила Беренис.

– Нет. Не могу в это поверить…

– Тогда какое будущее видится тебе, Симеон? Я спрашиваю тебя со всей откровенностью, и ответь мне правдиво. И что еще остается между нами, Симеон?

– Я люблю тебя всем сердцем, Беренис. И никогда не любил сильнее.

– И я люблю тебя. Вот мы сидим здесь и беседуем, а мир катится к своему финалу. Симеон, что ты намерен делать?

– Защищать Верхний город, пока хватит возможности, и молиться Всемогущему, чтобы Бенанания образумился. Что еще я могу сделать?

– Что значит – образумился? Что ты имеешь в виду? Разве мы уже в состоянии войны с Римом? А Флор? Мы его убьем или отпустим? Возьмем ли мы на себя кровь прокуратора? Рим нам такого никогда не простит.

– Я уже отпустил его, – устало произнес Симеон. – Отпустил его два часа назад. Лично проводил до ворот и посадил на лошадь. Он будет в Кесарии еще до того, как похоронят двадцать тысяч убитых евреев! – Его голос окреп. – Да, Беренис, я мужчина и человек, и у меня бывает желание проявить силу, ненависть или сострадание. Мне ничего не стоило убить этого паршивого мерзавца голыми руками. Но я этого не сделал. Я его отпустил…

Симеон замолк. Он беспомощно развел руками. Тут Агриппа поднялся и сказал как само собой разумеющееся:

– Пойду за своими людьми, Симеон. Пойми меня правильно: тебе пора начать командовать мною. Мне бы этого хотелось. Я царь над себе подобными в Галилее до тех пор, пока это угодно Риму. Тебя же Владыкой сделал еврейский народ, а не чье-то соизволение. Ты – мой царь, мой и Беренис. Не знаю, что-то с нами произошло не то. Нам предназначалось величие. Согласно Библии, Бог говорит, а человек выполняет. Бог приказал Гидеону стать великим, и тот стал. Мне думается, что Бог указывает и нам, вот только я не знаю, какие они, его указания, и не нахожу в себе никакого величия.