Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 50)
Молчание. Затянувшееся и острое, вонзающее нож в сердце Беренис.
– Верите?! – еще раз воскликнул Агриппа.
И толпа взревела:
– Да!
– Вы готовы ждать?
– Да!
– Будете терпеливы?
– Да!
Беренис рыдала. Плотину прорвало, она стояла перед соотечественниками, ее грудь разрывали слезы, катившиеся по щекам.
– Почему царица плачет?
Вопрос повторили тысячи голосов, он прокатился по площади воплями и рыданиями. Почему?
Беренис воздела руки, прося тишины. Она никак не могла справиться со слезами. Когда к ней вернулась способность говорить, она произнесла:
– Я плачу от радости. Только от радости.
Голос ее прозвучал негромко, так что расслышали только первые ряды. Но стоявшие в них передали слова Беренис дальше. Повторяясь в многочисленных устах, они покатились громоподобно:
– От радости!
Теперь уже все женщины в толпе рыдали, и редкий мужчина смог сдержать слезы.
Для Беренис личное удовлетворение дополнилось мистическим чувством исполнения завета. Очень древнего завета, того, который Всемогущий передал первопророку Моисею и который провозглашал, что он принесет вечный мир Израилю. От пророка к пророку завет вызрел в общепонятное изречение: «И перекуют они свои мечи на орала». Разве не это сейчас происходит? Разве львы мира не победили шакалов войны в их борьбе? Не станет ли это началом зарождения нового человека, в котором святость Гиллеля и его дома снизойдет на весь мир? Разве весь город не избавился от бездны кровавой мести?
К этому мистическому ощущению исполненного долга примешивалась радость за личный триумф ее брата. В свое время не было такой отвратительной лжи, которую бы не приписывали ей и ее брату. Его жизнь с женщинами не сложилась, ибо высокий, властный и деспотичный отец оставил ему в наследство полную импотенцию, непонятную в то время ни ему самому, ни окружающим. Просто он не мог жениться и жить с женщиной так, как ему этого хотелось. Из-за этого, а также по причине непроницаемого тумана неясности, опутавшей их жизнь, создалось представление о его отношениях с сестрой, которое до конца не развеялось даже после того, как ее стали считать Матерью Израиля. Достигнув среднего возраста, Агриппа превратился в высокого, худого, сутулого и очень мягкого человека. Недостаток амбиций в нем компенсировался чувством жалости, которое переросло в сострадание по мере того, как он постепенно впитывал суть учения Гиллеля.
Агриппа был странным царем. Он не ввязывался в войны и не имел врагов. Со своей спокойной манерой разговаривать он каким-то чудом избегал споров и разногласий. К двадцати годам он перестал бахвалиться своими победами над женщинами, покончил с глупыми, не достойными мужчины попойками. Не допускал царь и бессмысленной жестокости, характерной и для его сестры. В свои молодые годы он уже стал стариком, и сейчас, хотя ему только минуло сорок, в его облике просматривались нескончаемые годы седой зрелости. Когда он совершал пешие прогулки по своему любимому Тиберию (всегда один, без охраны, так как никто не держал против него дурные мысли), его подданные приветствовали своего царя, называя просто адоном Агриппой. Беренис ценила отсутствие в нем педантичности и радовалась, убеждаясь в том, что народ испытывает к нему уважение. Но когда она осознавала, что в его существовании все-таки главными остаются страх и одиночество, ею овладевали жалость и скорбь. А теперь все переменилось. Что за поступок он совершил! Он повел себя как настоящий храбрец! И как успешно! Даже Симеон, который не очень-то уважал Агриппу и не преодолел своей предвзятости к его происхождению, даже он взглянул на него новыми глазами и по-новому зауважал его. Так же как и десятки мужчин и женщин, которые пришли во дворец Беренис поздравить Агриппу, обнять его и подтвердить тот факт, что у Израиля вновь появился настоящий царь. Обливаясь слезами, как дитя, Финис из дома Бааса Хакогена обнял Агриппу и поцеловал его. Анан Бенанан, подойдя к Агриппе, разрыдался и, стоя на колене, присягнул ему на верность, хотя жил в Иудее и не был подданным царя Галилеи. Калеб Бархореб, этот неприятный заносчивый низкорослый аристократ, поклонился Агриппе, поцеловал его руку и затем заявил всем присутствующим:
– В какое время мы живем! Какие люди появились среди нас! Разве это не то время, которое Всемогущий обещал нам? Здесь передо мной такой же царь Израиля, каким был Хезекия. Под одной с ним крышей его сестра, кровь Маттафея с кровью Ирода, признанная святой и любимая как Мать Израиля. И ее муж, Симеон, наш владыка. Может ли рука Бога начертать еще яснее, когда он ставит любимого внука Гиллеля Владыкой над нами, а его ученика царем?
Беренис протиснулась через толпу и остановила его.
– Нет, нет, – обратилась она к Калебу. – Не говори глупостей. Всемогущий может прогневаться, услышав такие речи. – Коротышка обиделся, и ей пришлось успокаивать его: – Ах, Калеб, я высоко ценю и уважаю тебя, но и почитание следует просчитывать. Всемогущий ревностно относится к почету, вознесенному другим.
– Такому Гиллель не учит.
– Есть такие понятия, – взмолилась Беренис, – которые старше тех, что учит Гиллель. Неужели твоя собственная родословная ничего тебе не говорит? Ты считаешь, что Бог Хореба умер, а Бог Гиллеля жив?
Она готова была заплакать, вырвалась из толпы и хотела уйти, но перехватила взгляд мужа. Симеон стоял в противоположном конце комнаты с Иосифом Бенматтафеем.
Беренис подошла к ним медленно и с опаской, так как на лице Симеона не оставалось следа от былого триумфа и радости, а в глазах застыла смерть.
– Расскажи ей, – хриплым голосом попросил Симеон Иосифа.
– Мой кузен Аба, – мрачно начал Иосиф Бенматтафей, – загнал лошадь насмерть, спеша сюда из Кесарии. Благодаря ему я знаю новость, которая пока не известна никому. В Кесарии язычники восстали против евреев. Римские войска бездействовали. Им стало известно о поражении Флора здесь, в Иерусалиме, и они пальцем не пошевелили, чтобы защитить евреев, которые были не вооружены, беззащитны и составляли только пятую часть населения города…
– Я знаю, сколько евреев в Кесарии, – взорвалась Беренис. – Лучше скажите, что там произошло.
– Они заперли ворота, – продолжал Иосиф, – и начали резню. Остановились только тогда, когда последний еврей в городе был убит. Римские войска стояли рядом и наблюдали, а язычники…
– Язычники, язычники… Какие язычники?
– Египтяне, сирийцы, чернь, мерзавцы пяти наций, называющие себя греками. И вот в Кесарии зарезали…
– Всех евреев?
– Мужчин, женщин, детей. Думаю, убежал только мой кузен. Благодаря тому, что стоял на стене, все видел, спустился вниз, украл лошадь и скрылся. Он утверждает, что улицы утопали в крови…
– О Боже, Боже мой! – воскликнула Беренис и опустилась на пол, закрыв лицо руками.
Симеон наклонился к ней, взял на руки и покинул комнату. Иосиф остался, чтобы объяснить всем, почему Беренис упала в обморок. Гости собрались вокруг него.
Одно порождает другое, и нет этому ни начала, ни конца, разве что для отдельной женщины или отдельного мужчины. К такому открытию с возрастом пришла Беренис. Она не находила начало начал, не могла вернуться во времени назад и сказать себе: «Здесь, или там, или тут все это началось». Какие силы привели ее отца, великого царя Агриппу, и его ближайшего кровного наперсника императора Клавдия к заключению, что Рим и Израиль не могут ужиться в одном мире? Где бы они ни находились, эти силы присутствовали, и к настоящему моменту она поняла: они непримиримы. Беренис помнила, как, читая впервые историю Фукидида, посвященную Пелопоннесской войне, была глубочайше расстроена ощущением трагедии, непоправимости, зафиксированной на страницах книги. Греки поняли и приняли неумолимость причин и последствий исторических событий, чему сопротивлялась душа еврея. Воспитанная греками, часть ее натуры принимала убийство ее отца. Какая альтернатива имелась у Клавдия? Как еврейка, она воспринимала эту трагедию как кошмар. На площади, когда шла резня детей, Флор заключил с ней сделку. Он прекращает убийство, а она отдает ему свое тело. Он мечтал взгромоздить на нее свое маленькое, напоминающее опустившийся котелок пузцо и потрястись сверху на царице Израиля. Еврей бы оправдал такой ее поступок, сопоставив с жизнями детей, которые она спасла. Грек бы осудил. Беренис и сама не могла разобраться, хорошо это или плохо, что Флор заперт во дворце Ирода. Это ничего не меняло. Дети были спасены. Неумолимое и неизбежное устранено.
В одном евреи стояли особняком от всего мира – в отрицании неизбежности судьбы. Возможно, поэтому к ним, как ни к кому другому, никогда не относились равнодушно. И либо люто ненавидели, либо горячо любили. Язычник или становился евреем, перенеся боль обрезания, или ненависть к евреям становилась для него хронической болезнью. Язычник жил в мире, в котором принято соглашаться с поражением, бедностью, бесчестьем и рабством. Он безропотно подчинялся всем поворотам и капризам судьбы. В его мире пользовались каждой возможностью удовлетворить жажду власти, подавления других людей, завладения чужим имуществом или обогащения. За это еврей презирал язычника, и, зная, что он презираем, язычник ненавидел еврея.
Гиллель провозгласил любовь, а в Кесарии в один день погибло двадцать тысяч евреев. Эта мысль стучала в голове Беренис, раскалывала череп. Беренис слышала ее биение почти физически, как разноголосый барабанный бой в сердце города. Город затаился. Город оплакивал погибших. На каждой улице слышался плач.