Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 49)

– Владыка, – мягко позвала она Симеона. Агриппа и Баас Хакоген вышли, чтобы они могли поговорить наедине. – Владыка, – повторила она, – я когда-то мечтала, что у Израиля будет царевич, не царь, как нам помнится, а царевич, как Гидеон или Иуда Бенматтафей. Что он будет восседать на золотом троне и править с мудростью Соломона и с сочувствием и состраданием Гиллеля. Потому что я на самом деле неприятная и гордая женщина, которая получала огромное удовольствие и от того факта, что однажды была царицей. Но царица Калки – это очень мелко, поверь мне. Вот в чем отличие. А ты – Владыка Израиля, Великого синедриона. Мне думается, что во всем мире ни один мужчина не достиг таких вершин.

Он покачал головой.

– Я говорю правду.

Он опять безнадежно покачал головой.

– Хорошо, это – не прощание, любимый. Мы будем опять вместе этим вечером в Иерусалиме.

Потом Беренис ушла со своим братом. Ворота в стене, окружающей дом Хакедрона, были открыты. Беренис с Агриппой вышли в них и направились в сторону Иерусалима. Люди, собравшиеся здесь, наблюдали за ними. В поле, где стоял лагерем конный полк, возникла толчея, так как воины напирали, чтобы лучше разглядеть странную картину: царь евреев шел мимо пешком со своей сестрой по дороге от дома Хакедрона в сторону Иерусалима. И пастухи тоже уставились с раскрытыми ртами на странную пару, но все же разогнали свои отары овец и коз и очистили для монархов путь. Не прозвучало ни звука, не раздался ни один голос. Брат и сестра продолжали идти. Дом Хакедрона постепенно опускался за линию горизонта за их спинами, а перед ними вырастали мощные стены города.

На передовых постах им встретились сикарии. Они удерживали ворота города и высылали дозоры на дороги. Сикарии недружелюбно уставились на Беренис и Агриппу, один или двое из них сделали шаг в сторону царственной пары, однако их сразу остановил презрительный взгляд Беренис. Зеленые глаза, рыжие волосы, кроваво-красное платье и бледно-голубая рубашка – перед ними шагала женщина, никогда доселе не виданная этими худыми и оборванными убийцами из пустыни. Теперь Беренис представилась прекрасная возможность разглядеть и узнать сикариев. Было на что посмотреть. Немытые, распространяющие застоялый, острый запах, с длинными бородами и волосами, коричневые, иногда даже черные от загара, они выглядели фанатиками, безумцами дикими и непреклонными. Беренис сравнивала этих сикариев с обитателями дома Гиллеля. Доброта, атмосфера любви словно бы окутывала зеленые холмы Галилеи. Здесь же царил дух ненависти. И все же это были их подданные. Она обратилась к брату:

– Ты их не видишь так, как я.

– Тогда выходит, что я прячусь за твои юбки.

– Братец, братец, – вразумляла Беренис, – это тоже наши, нечистые, но наши. Ведь мы их вырастили в Израиле, так же как дом Гиллеля. Нам следует понять это, прежде чем начать бороться с ними. Их три тысячи здесь, в Иерусалиме. Они удерживают в своих руках город, подходы к нему и ворота, потому что только они знают, чего хотят, видят свои цели и задачи.

– И каковы эти цели?

– Смерть, – ответила Беренис.

Двое сикариев преградили им путь. Теперь они держали свои длинные ножи открыто – по два с перекрещенными рукоятками. Им не нужно было щитов. Яхве был их щитом, как они заявляли. Сикарии положили руки на рукоятки ножей, преграждая путь Беренис и Агриппе. Но со всех сторон бежали люди, чьи дома и работа находились за пределами городских стен. На стенах по обе стороны ворот тоже толпились люди.

– Вы знаете, кто мы, – спокойно произнесла Беренис.

– И кто же?

– Это – царь евреев, а я – его сестра, – ответила Беренис. – Я также жена Владыки. Итак, теперь ты знаешь, кто мы. Попробуй, тронь нас, убийца, и увидишь, кого выберут евреи, сикария или своего царя.

Сикарии замешкались, и решение было принято за них. В прежние времена Беренис говорили, что ее глаза – это глаза не человека, а дьявола. Однако и сейчас, в гневе, взгляд ее глаз нелегко было выдержать, и сикарии отступили. Беренис и Агриппа продолжили путь. К тому моменту, когда они подошли к воротам, вокруг собралась толпа в тысячу человек. Сикарии стояли перед воротами, их же соратники засели и в башнях над ними. Но народу собралось больше, чем сикариев, все стены были запружены горожанами, они кричали:

– Это царица Беренис и ее брат Агриппа!

Из-за стен послышалось требование:

– Откройте ворота!

Его подхватили многочисленные голоса. Вскоре сплошной рев отчетливо услышали даже в доме Хакедрона. Простые люди из толпы – в основном бедные пастухи, угольщики, крестьяне, влачащие жалкое существование за счет нескольких оливковых деревьев, посаженных в эту неприветливую землю, – придвинулись ближе, не смея прикоснуться к Агриппе, который стоял высокий, стройный и молчаливый, в алых царских одеяниях. Бледно-голубая левитская шапочка увенчивала его голову. Людей как магнитом притягивало к Беренис. Женщина посмелее упала перед ней на колени и поцеловала ее руку. И тут же заплакала. Этот плач передался окружающим. Другие женщины подобрали с дороги камни и стали ими стучать в ворота, а когда сикарии попытались оттеснить их, женщины начали яростно плевать в лица убийц. Ворота распахнули.

Толпа расступилась перед Беренис и Агриппой, и они вошли в город. Беренис решила, что поведет брата на просторную площадь Верхнего рынка, где могла разместиться половина населения города, на всеобщее собрание. Туда они сейчас и направились по улицам, запруженным народом, который желал видеть не Агриппу, а Беренис. И они кричали стоящим сзади:

– Это Беренис – наша царица! Царица евреев возвращается в город!

Они окружили ее и следовали за ней. Беренис не осознавала всего значения своего поступка тогда на площади, однако теперь население представило дело так, что ни один ребенок в городе не выжил бы, не обратись она с мольбой к Флору. Так им хотелось. Они отчаянно нуждались в ней. Теперь, когда небеса над их головами затянуло мрачными тучами, им хотелось найти прибежище у своей Матери. Она внушала им почтение: такая высокая и невообразимо красивая, одетая в огненно-красное платье цвета старой святости. Даже волосы ее были подходящего рыжего цвета, так как он оставался в памяти евреев как свидетельство прямой связи с их древнейшими предками. Кто не знает, что волосы Антония горели как огонь? Сам Моисей был освящен прикосновением красного пальца Бога. «Пусть Леви будет красным», – провозгласил Всемогущий. Красным от крови, от ярости, от священного гнева. Даже среди храмовой стражи, представленной левитами, один из трех был рыжим. Это стало явным, когда толпа с Беренис и Агриппой вышла на площадь Верхнего рынка и левиты появились на стенах Храма, чтобы посмотреть на них. Наконечники их копий сияли на солнце. Половина населения города собралась на площади, желающие попасть сюда напирали со стороны улиц. Все сикарии были окружены горожанами так плотно, что их ножи оставались без дела. С крыш двух каменных цитаделей, куда они попали в заточение, ловушку или осаду, остатки римских когорт также наблюдали за невиданным собранием людей.

Агриппа поднялся на выступ камня и наклонился к Беренис. Его руки были мягкими и нежными, когда он помогал ей встать рядом с собой. Царь и его сестра стояли вдвоем, без охраны, сенешалей, свиты приближенных, слуг и служанок, их не окружали внешние атрибуты власти. Только августейшие брат и сестра, окруженные четвертьмиллионной толпой горожан. Беренис переполняла гордость и удовлетворение. Даже если бы она не сделала ничего больше в своей жизни, сегодняшнее событие уже говорило само за себя. Род Ирода, по меньшей мере, добился того, что его отпрыски могли появиться перед своим народом без охраны и чувствовать себя в безопасности.

Агриппа поднял руки, требуя тишины. У Беренис от волнения защемило сердце. Сможет ли он управлять такой огромной толпой, заставить ее слушать себя, найти доходчивые слова?

Наступила тишина. Безмолвие стояло повсюду: в толпе обращенных на них лиц, на крышах, полных людей, на стенах Храма с выстроившимся караулом, среди римлян, запершихся в своих каменных редутах.

– Я отдаю должное моей сестре, – начал Агриппа, – за то, что она указала мне путь Гиллеля…

Тишина стала настороженной. В Иерусалиме мало кто почитал учение Гиллеля. Здесь правил жаждущий отмщения Шаммаи, и из десяти мужчин, находящихся на площади, восемь относили себя к зелотам.

– …и вот я пришел сюда, – продолжил он, стараясь выражаться ясно и просто, – не ради войны, а ради мира. Многие цари Израиля были великими воителями. Я не из их числа. Мне ненавистна война и ненавистна смерть. Я обращусь к римлянам и буду говорить с ними от вашего имени. Не просить со страхом, а разговаривать гордо, как того требует дух и суть учения Гиллеля. Мне думается, я смогу договориться о мире и предотвратить войну. Возможно, мне удастся прекратить ужасную политику, которую практикуют прокураторы в Иерусалиме. Только прошу вас проявить терпение и дать мне время. Я думаю, что Гесс Флор неправильно оценил многое. И ваше возмущение, и силу своих когорт, и терпение императора Нерона. Мне знаком император, и он придет в ужас, услышав от меня, от моей сестры и Симеона Бенгамалиеля, вашего Владыки, что Флор развязал войну здесь, в Иерусалиме. Римляне вряд ли хотят войны с евреями. Кто получит от нее выгоду? Иерусалим превратится в огромную могилу, сам Израиль – в место смерти и скорби. А доставит ли нам удовольствие видеть плачущих матерей Рима? Славу от такой войны не снискает никто, ни мы, ни римляне. Римляне скорее соединят небо и землю, чем ее допустят. И мы тоже должны не жалеть своих мирных усилий. Именем Всемогущего даю вам торжественную клятву, что добьюсь почетных условий мира или умру, выполняя свое обещание. Вы верите мне? Верите?