Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 48)

Потрясенный до глубины души, Агриппа начал благодарить сестру, но Беренис перебила его:

– Да, брат, я научилась творить чудеса с мясом и хлебом, которые легко купить за деньги, но не с сердцами людей. Помоги мне Боже, я так боюсь!

– Мы справимся, – пообещал Агриппа.

– Не знаю. Здесь не Галилея, а этот город не Тиберий. Ты знаешь, что такое сикарии?

– Видел некоторые плоды их работы.

– А никогда не заглядывал в глаза кого-нибудь из них? Ты думаешь, сумасшедший еврей лучше сумасшедшего римлянина?

– Гнев проходит, как спускается рваный пузырь, – заявил Агриппа. – Флор совершил преступление и поплатился за него. Глаз за глаз и зуб за зуб. В этом моя доктрина, и так случилось. Таким образом, равновесие восстановлено. Флор мертв?

– Еще как жив, – сообщила Беренис. – Заперся в старом дворце Ирода, в каменной его части, с когортой или около этого легионеров. Остальные засели в башне Антония.

– Хорошо. Теперь, когда он нам не мешает, мы можем остудить горячие головы. Я бы сказал, погасим огонь водой.

Беренис безнадежно покачала головой. Ее брат не имел ни малейшего представления о том, что возбудило Иерусалим и какие это может иметь последствия.

Симеон, расхаживая вперед и назад, потряс головой и заявил, что, по его мнению, если Агриппа и Беренис попытаются говорить с народом Иерусалима, это ни к чему хорошему не приведет.

– События не стоят на месте, – убеждал он. – Все меняется, меняются люди – меняются и города.

Их встреча проходила в доме Хакедрона с участием царя евреев в Галилее, его сестры царицы Калки и владыки всего Израиля Симеона Бенгамалиеля, который возглавлял Великий синедрион. Кроме того, присутствовали нынешний глава дома Хакогена Финис Баас Хакоген; царевич Иудеи с репутацией богатейшего человека Иосиф Бангориан; Анан Бенанан, который в прошлом был верховным жрецом; красноречивый поэт в своем роде и кровный потомок сразу двух домов – Ирода и Маттафея, а также Гидеон Бенгармиш – старик, глава дома Шломо в Тиберии, прибывший из Галилеи, чтобы быть рядом с царем.

– Что ты говоришь, Симеон? – удивился Бенгармиш. – Ты хочешь сказать, что эти события нельзя повернуть вспять?

– Словами?

– Словами, уговорами.

– Не знаю. Не знаю. Но Беренис и Агриппе идти туда… Не представляю, как жители Иерусалима отнесутся к царю.

– Ты думаешь они могут причинить нам вред? – спокойно спросил Агриппа. – Ответь мне, Симеон. Я, конечно, не самый лучший и не самый мудрый из царей, когда-либо правивших евреями. Но по крайней мере, первый из царей признал учение Гиллеля Добронравного. Ни один человек не был замучен или казнен по моему приказу – там, где я правлю, нет террора. Я свободно хожу по улицам Тиберия, как любой другой человек, и при встрече евреи желают Агриппе Бенагриппе доброго утра. Мои армии не опустошали чужих земель. Пусть мое правление не отличается гениальностью, но не вызывает и ненависти.

– Ты правишь с благоволения Рима, – возразил Симеон. Он внезапно замолк и внимательно посмотрел на Агриппу. – В этом-то вся загвоздка, потому что, – теперь он посмотрел в сторону Иерусалима, – этот город пропитан ненавистью к Риму.

– К чему ты клонишь? – спросил Бангориан.

– Ненависть к Риму – это состояние сознания, – заметил Бенанан. – Но мы говорим о другом. Речь идет о тысяче двухстах римских легионеров, убитых нашими людьми в Иерусалиме…

Калеб Бархореб ворвался в комнату как раз в момент произнесения последней фразы и сразу же возразил по поводу определения «наши люди».

– Сикарии, – с трудом перевел он дыхание. – Их убили сикарии.

– Нет, мы не можем использовать слово «убили», – вновь вступил в разговор Бенанан. – Особенно в свете резни детей. То было убийство, бесчеловечное и непростительное лишение жизни. За этим последовал акт возмездия. Иерусалим, – он обратился к Симеону, – никогда не был городом, почитающим Гиллелей. Это – город Шаммаи, город сикариев. И население одобряет здесь действия сикариев, дает им пристанище совсем не из страха перед ними. А что до гибели римских солдат, то в ней повинны не только сикарии. Все население приложило к этому руки. Я лично наблюдал женщин, нежных прекрасных евреек, которые не обидят комара. Так вот, именно такие женщины обрушили на легионеров шквал камней. – Бенанан сделал паузу, продолжительно вдохнул и продолжал: – Не знаю, Симеон, как они будут реагировать на царя. Однако твердо убежден, что ни один еврей не позволит упасть волосу с головы Беренис. Пусть они идут в город и обратятся к народу. Конечно, это всего лишь соломинка. Но если мы не ухватимся за нее…

– Нам предстоит война с Римом, – закончил фразу Бенгармиш. – Говорю вам, мои друзья, мы утвердились в ненависти к Риму, но для нас она роскошь. Ее трудно обосновать и понять.

Все обратили взгляды на Беренис, которая слушала все эти речи, но видела в них только пустой звон. Взяв брата Агриппу за руку, она сказала:

– Горькая правда заключается в том, что мой брат и я ничем не правим, кроме тени, позволенной Римом. Но это еще не все. Мы правим хранимой всеми евреями памятью, и, кем бы мы себя ни считали, нам не удастся скрыть тот факт, что в нас течет кровь Давида и Иосифа Бендавида, Маттафея и Иуды Бенматтафея, а также Ирода. Пусть мы не обладаем властью, но по, меньшей мере, на нас лежит ответственность за наш народ. И никто не может нам указывать, следует ли идти в еврейский город или нет. Мы сделаем это завтра без тени страха.

Ту ночь Беренис лежала в постели в комнате, которую им предоставили в доме Хакедрона, без сна и в полном молчании, как промолчала весь предыдущий вечер. Но она уже достигла той грани, когда дальше молчать уже не могла. Тут Симеон обратился к ней с прямым вопросом:

– Что пролегло между нами?

– Стена, мне думается, – ответила Беренис. – Никогда не думала, что такое возможно…

– Кто воздвиг ее?

– Ты, Симеон, – произнесла Беренис.

– Я люблю тебя. И это все, что я могу сказать, моя любимая.

Больше она ему не сопротивлялась, лежа в объятиях его огромных рук, пытаясь найти ответ на все свои страхи и сомнения в его силе, его запахе и его мужественности.

Наступило утро, солнце осветило землю, с юга дул горячий ветер. Дом Хакедрона лежал на пятьсот футов ниже городской стены и на тысячу футов ниже самой высокой точки возвышенности, на которой стоял. Беренис обратилась к Габо:

– Сегодня я должна быть одета как царица.

Габо старела слишком быстро. Ее постоянным состоянием была беременность очередным ребенком от неизвестного отца. Она отличалась раздражительностью, острым языком и с каждым годом отвоевывала себе все больше свободы. Она спокойно могла назвать Беренис дурой.

– Ты же не из Иудеи, – говорила Габо. – Что ты знаешь о юге?

– Я знаю один вид обезьяны южного происхождения. А именно – тебя. Мне бы следовало сварить тебя в масле еще в те времена, когда такие развлечения были мне по вкусу.

Габо быстро нашла ответ:

– Как все вокруг преувеличивают твою святость, так и ты перебарщиваешь со своей злобой. Ты же никогда в жизни никого не сварила в масле, и я не боюсь тебя. А почему мы не возвращаемся в Галилею?

– Достань мою одежду и прекрати болтать.

Беренис подбирала одежду вдумчиво, придавая первостепенное значение символам. Вероятно, ни один народ в мире не обращает на них столько внимания, как евреи, которые быстро распознавали символы и эмоционально откликались на заложенный в них смысл. Золотые сандалии Беренис были расписаны херувимами. В понимании евреев они были идолами, однако не такого неделимого рода, как львы Иуды и змея Леви, обозначающие Святая Святых в его глубинном смысле. Шелковую нательную рубашку Беренис выбрала бледно-голубого цвета. Если Менахем считал законным для себя носить цвет леви, то она тоже имела на это право. Так же как и на кроваво-красный цвет Иуды – именно такого цвета было ее платье из тяжелого хлопка с вышитыми золотой ниткой львами. Ее наряд был смелым, ярким и по-своему варварским. Тщательно расчесанные волосы густыми прядями легли на плечи. Колец Беренис не надела вообще, так как помнила легенду о Деборе, которая отказалась от них как от принадлежности ведьм. Только на левой руке выше локтя она надела золотой браслет с выгравированным святым изречением: «Возлюби Господа своего Бога всем сердцем, всей душой и со всей силой!»

В таком наряде она вошла в комнату, где ее ожидал Агриппа в присутствии Симеона и Бааса Хакогена. Все трое были так поражены ее видом, что на время утратили дар речи. Только Баас Хакоген вышел вперед, низко поклонился, поднес к губам ее руку и приветствовал, как только он один мог это делать:

– Примите мое почтение, царица Израиля.

Она поблагодарила его и обратилась к присутствующим, в том числе к своему мужу, весьма официально:

– Мы с братом отправляемся в Иерусалим. Вдвоем. Ждем вас там.

– Быть может, не торопиться? – спросил Симеон.

– Чего еще ждать, Симеон? Пока сикарии устанут от убийств? Нет. Либо я еврейка и в Иерусалиме мои соотечественники, либо мне незачем больше жить. Мы не покидаем вас. Ни тебя, мой муж, ни вас остальных. Следуйте за нами, если желаете, только не приближайтесь больше чем на милю. Что бы нам ни пришлось сделать сегодня, мы с братом совершим сами.

Симеон кивнул:

– Хорошо, как скажешь.

Супруги пристально разглядывали друг друга. Беренис – нереальная, как раскрашенная скульптура в ее сияющих сандалиях и блестящих одеждах, Симеон – как всегда обаятельный, крепкий и сильный. И тут Беренис заметила, что его волосы начали седеть. Седые волосы то тут, то там говорили о прожитых годах, но теперь он поседел как-то сразу. Она подошла к мужу и приложила ладони к его покрытым бородой щекам. Она ощутила особое, ни с чем не сравнимое чувство от прикосновения к волосам на лице мужчины, лице ее мужа. Полудрожь-полупламя желания наполняло ее стыдом, когда ей представилось, что она могла бы быть бабкой, будь живы ее дети. Она жила не в то время, когда стареющие женщины или даже женщины среднего возраста утрачивали свою былую красоту, но ей удалось сохранить всю энергию и привлекательность юности.