Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 47)
Беренис обратила внимание Симеона на них:
– Зелоты, не так ли?
– Вероятно, сикарии…
– Что же теперь произойдет?
Он пожал плечами.
– Нам виден каждый их шаг, – произнесла Беренис. – Мы знаем, что за ним последует. И все равно мы позволяем тому случиться.
– Я ничего не могу поделать. Мы имеем дело с сумасшедшим.
– А с кем имеет дело он?
– Он сам накликал несчастье на себя.
– Но куда все это катится? – повторила свой вопрос Беренис. – Флор – одинок. Мы мстим ему за себя, но какой ценой, Симеон? Мы бросили на весы целый город с полумиллионным населением? Или мне никогда не говорили в доме Гиллеля, что месть – дело Всемогущего, если он пожелает ее?
– Посмотри, вон они, – сказал Симеон и показал на римские штандарты, показавшиеся из-за холма в миле от стен города. – Я ничего не могу поделать, Беренис, ничего.
И Беренис поняла, что сейчас действительно никто не может ничего сделать. События шли так, как они были запланированы долгое время назад, и теперь приближались к развязке.
Должно быть, Флору только теперь стало ясно, что идущие ему на подмогу когорты могут попасть в западню, из которой им не выбраться. Поэтому из Претории через город он провел две манипулы по четыреста человек для встречи соотечественников. Римляне ускоренным маршем вышли из Фасаельских ворот к Старой стене, которая привела их к стене Ирода около ворот в долину. Потом они рысью двинулись к Дамасским воротам, через которые должна была войти в город подмога.
С высоты Храма Беренис наблюдала, как складывается странная мизансцена. С одной стороны, тысяча легионеров их Кесарии маршировала парадным строем, приближаясь к стенам Иерусалима. Никто из них не подозревал о событиях, которые уже происходили или должны были случиться. Римляне знали, что их вызвали ввиду возможных осложнений в городе. Однако это была привычная угроза. Такие события возникали не раз во всем мире, который они, их отцы и деды давно населяют. А вот легионеры, зажатые внутри городских стен и бегущие со всех ног к Дамасским воротам, прекрасно знали, что осложнения уже начались, так как с городских стен и с крыш домов на них обрушился град камней, кирпичей, черепицы, булыжников, стрел и дротиков. На крышах домов нижнего города, где жил рабочий люд, водоносы, каменщики, плотники, гончары и ткачи, стояли группы мужчин и мальчиков. В их руках быстро сгибались и распрямлялись луки, то ли в спешке, то ли от неуверенности большинство дротиков летели десятью футами ниже римлян. Римляне прикрывались щитами, но они помогали им мало, так как разлетались в щепки под ударами камней, протыкались попадавшими в цель дротиками, а стрелы поражали неприкрытые участки тел. Они бежали все быстрее по мере того, как первоначальная осмотрительность превращалась в панику. Позади оставались убитые и умирающие, от четырехсот воинов осталось сначала триста, потом двести, и в конце концов не более сорока – пятидесяти истекающих кровью легионеров полукругом прижались к стене около Дамасских ворот, прикрываясь щитами и яростно отбиваясь мечами от наседающих толп евреев, окруживших их.
Дикий вопль боевого возбуждения, который охватил евреев, был подхвачен по всему городу и докатился до двух когорт, которые шли по дороге на Антипатрис. Римляне уже приближались к воротам города. Беренис рассмотрела, как солдаты начали сбиваться с ритма марша, оглядываться с тревогой по сторонам, пытаясь понять смысл шума, доносящегося из города, и намерения евреев, которые ожидали за воротами и теперь смыкались вокруг когорт с обеих сторон. Офицер пришпорил своего белого коня и помчался по дороге, ругая евреев и хлеща их своей плеткой. Беренис не могла на таком расстоянии расслышать слов, но прекрасно представляла, что римлянин приказывает евреям посторониться с дороги на том своем «особо деликатном» языке, на котором римские офицеры обычно отдают распоряжения. Кто-то бросил камень, и офицер рухнул с коня. Полдюжины легионеров покинули строй и бросились ему на помощь, но с другой стороны их встретили сикарии, которые выхватили ножи и, отодвигая в сторону римские щиты, сближались вплотную, неся смерть на лезвиях своего оружия. Еще несколько офицеров проскакали к воротам с требованием открыть их. Колонна разделилась, головная ее часть ускоренным маршем двинулась к воротам, оставшихся легионеров отрезала и окружила толпа сикариев. Затем ворота распахнулись, голова колонны хлынула в город, отставшая часть вырвалась из окружения сикариев и беспорядочно бросилась к воротам, утратив порядок строя и позабыв о дисциплине. Из тысячи легионеров в двух когортах около семисот смогли пройти в ворота, остальные были обречены и лежали теперь убитыми и умирающими вдоль дороги на Антипатрис.
Беренис не впервые наблюдала сцены насилия. Она жила в то время и в том месте, где насилие стало обычным явлением, и только несколько дней назад стала свидетелем бойни на Большой площади. Но сегодня случилось что-то иное. Впервые она стояла тихо и спокойно на холме в Храме и наблюдала, при ясном и сверкающем небе, яростную схватку не на жизнь, а на смерть, происходящую в паре километров от нее и заканчивающуюся метрах в трехстах под ней. Она видела собственными глазами все от начала до конца.
Колонна римлян, пройдя ворота, присоединилась к горстке легионеров, оставшихся от манипул, вышедших из Претории. Центурионы криками призывали к дисциплине и перестроению шеренг. Щиты были поняты, римляне двинулись, но теперь они оказались в окружении толп евреев. Со всего города они устремились к Дамасским воротам. Римляне стали островком в образовавшейся орущей и яростной толпе. Вопль поднялся до небес и накрыл город.
Дамасские ворота от цитадели Антония – каменного строения рядом с подъемом к Храму, охраняемого десятком легионеров, – отделяла четверть мили, однако римлянам потребовалось около часа, чтобы пробиться туда, и число их на извилистом пути постоянно сокращалось. Около двух сотен добралось до укрытия. И это из тысячи четырехсот легионеров! Спаслись лишь те, кто соблюдал дисциплину и отчаянно сражался.
Агриппу в ходе его торжественного визита в Александрию сопровождал царский конный полк, и сейчас он скакал с ним из Александрии в Иерусалим. В полку насчитывалось три тысячи человек, и, строго говоря, если не считать левитской храмовой стражи, чьи предки защищали Храм сотни лет, эти три тысячи всадников представляли собой все подготовленное и дисциплинированное войско Израиля. Правда, еще восемьсот евреев служило алабарху Александрии в качестве вооруженной гвардии, а в Калки имелась городская гвардия численностью до четырехсот человек, однако первые были добровольцами из зажиточных семей, а последние проходили гражданскую службу. Поколение тому назад император Клавдий расформировал все еврейские военные формирования, оставив только конную гвардию для торжеств молодому Агриппе и левитскую храмовую стражу. С тех пор в Израиле не существовало армии, разве что оккупационные легионы римлян. Но это было скорее естественным для Израиля, так как сам он за последнее столетие изменился, перешагнув тесные рубежи Иудеи и Галилеи. Еврейские земли и города протянулись от Египта до Черного моря и вдоль побережья Африки до Испании. Все эти земли и города были завоеваны не силой, а впервые в истории сочетанием успешной торговли с учением святого Гиллеля, действующим с помощью диалога и убеждения. За двадцать с лишним лет правления Агриппы его конница ни разу не побывала в боях и выполняла только полицейские функции.
Как и в Александрии, половину его полка составляли сыновья из благополучных семей, молодые и ищущие приключений, наподобие павлинов получающие удовольствие от впечатления, производимого на женщин их сияющими медными кирасами и шлемами, увенчанными бело-синим плюмажем. По парфянской моде они носили усиленное вооружение, состоящее из короткого кавалерийского лука, меча и копья, а также круглого, украшенного изображением быка щита. Штандарт украшал золотой иудейский лев на голубом левитском полотнище. Все до одного всадники были на белых конях. Полк прекрасно смотрелся на парадах и церемониях, однако Агриппа вполне обоснованно сомневался в пригодности своей конницы для действий на войне.
В любом случае, учитывая характер полученных из Иерусалима известий, он решил не вводить своих людей в город, где любой инцидент мог вылиться в столкновение с зелотами, а оставить их у стен. Беренис, одинаково с братом оценивая опасность, встретила Агриппу в полудюжине миль от Иерусалима на дороге в Вифлеем. Для Беренис встреча с братом протекала не так, как обычно. Ей хотелось бы обнять его, ведь он был для нее и отцом, и матерью, и братом, но пришлось сдержать себя на виду у всего полка и в соответствии с церемониалом поцеловать его руку, произнося не менее формальное приветствие:
– Приветствую тебя, мой августейший брат, и пусть Всемогущий пошлет тебе удачу.
Затем она рассказала Агриппе, что договорилась с Финисом Баасом Хакогеном насчет стойл для царской конницы, Финис также должен предоставить место для установки палаток для войск. У идуменских пастухов на юге от Вифлеема она купила тысячу четыреста овец, которых должно хватить для прокорма его людей, даже если им придется задержаться здесь на продолжительное время. В Хакедроне пекут хлеб на три дня, четыре тысячи караваев уже готово. Еще она приобрела пятьсот бурдюков вина на рынке Иерусалима.