Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 46)

Мне сообщили, что в споре на приеме в честь Симеона (его избрали Владыкой, но мне придется коснуться только вскользь такого важного события) этот Менахем выступил против римского офицера. Почему, я не знаю, разве что из-за ненависти к Риму. Связано ли это с тем, что случилось сегодня, не знаю. Но, как я уже сказала, Иерусалим стал городом страха. Но не страха перед римлянами. То, что произошло сегодня, находится абсолютно за гранью понимания, хотя любому ясно, что одной из причин несчастья послужил монументальный идиотизм, которым руководствуются все прокураторы. Флор сегодня уничтожил сам себя. Он вряд ли отдает себе в этом отчет, однако факт есть факт. Итак, не Рим внушает тревогу людям в данный момент, а силы, которые Рим развязывает. Рассказывают, что каждому сикарию была поставлена задача подобрать для себя жертву, или даже более того – Менахем назначал жертвы по своему списку. С такой постановкой дела невозможно бороться. Например, фанатик стоит рядом с жертвой, удар ножом – и дело сделано. И ни словом дом Шаммаи не осудит их. В Великом синедрионе заседает около двадцати зелотов, но Симеон утверждает, что ни при каких обстоятельствах они не выступят против сикариев. Строго говоря, вся партия зелотов гордится сикариями. Эта гордость скрытая, ее высказывают только перед своими. Говорят, например: «Они убийцы, свиньи, дьяволы из преисподней, но делают свое дело. Они наводят ужас Господень на римлян. Можно спорить с их методами, но все равно придется признать, что они дают свои плоды».

Так случилось, что Бог призвал нас принять окончательное решение по поводу всего учения Гиллеля и, может быть, возьмется сам решать судьбы Израиля, если такие недоумки, как Флор, продолжат проводить их нынешний курс. Тогда станет сомнительным, что после того, как мы справимся с воцарившимся сейчас ужасом, потребуется вмешательство Рима. Оно, скорее всего, закончит наше уничтожение.

Не могу тебе выразить, что я чувствую и что происходит внутри меня. Что я видела и что пережила сегодня – это выходит за рамки нашего терпения. Однако фон событий еще страшнее. Ты помнишь, брат, чем я была до того, как первый раз увидела дом Гиллеля? Это произошло шестнадцать лет назад, и Израиль оказался достаточно снисходительным, чтобы забывать плохое. И он сделал из меня святую, потому что люди страдали слишком долго и слишком много под справедливой и неумолимой тенью Яхве. Им нужна была женщина из плоти и крови, образ матери, Деметра без богохульства, Эстер, но не легенда, Аштарта, но не потаскуха. Всего этого хотел народ. Я не была ни первой, ни второй, никакой, но я существовала, и народ избрал меня. Шестнадцать лет он почитает меня. Или скорее то, ради чего сделал из меня символ. Конечно же люди все забыли. Но я не забыла. Я никогда не забуду, каким жестоким, холодным, забитым и несчастным созданием была Беренис. Никогда не забудется боль истерзанной души, страх ребенка, не способного любить, и я всегда буду помнить, что Гиллель отмыл меня и вернул к жизни, дал вторую жизнь. Разве только я выучилась секрету любви у дома Гиллеля, секрету понимания, мира и сострадания? Или тысячи и тысячи евреев прошли школу этого святого человека? Все мое существование посвящено строкам Торы: «Возлюби ближнего своего как самого себя». В этом вся Тора, ее душа и суть. Так я вышла замуж. Так стараюсь искупить свое прошлое в соответствии с учением Гиллеля, делая все, что могу, чтобы унять боль на этой земле.

А теперь все это хотят смести, разрушить и заменить простой индивидуалистской доктриной убийства. Убей то, что тебе не нравится. Убей то, что ущемляет твою гордость. Убей то, что причиняет тебе боль. Убей, убей, убей, и все неправильное выправится, все раны заживут. Чья это доктрина? Римлян или наша? Я не знаю ответа на этот вопрос. Но, брат, ты нужен здесь. Сейчас. Приезжай. Не знаю, что ты можешь сделать, но что-то должен предпринять. Итак, приезжай сюда в Иерусалим».

Беренис редко засыпала, пока Симеон не приходил к ней в постель, и ночи без него обычно проходили без сна. И сейчас она лежала одна в темноте. Наконец послышались его шаги. Тут до нее дошло, что по звуку шагов она безошибочно узнавала о настроении своего мужа. Было ли оно приподнятым или подавленным, был ли он в состоянии надежды или отчаяния, пришел ли к ней с любовью или без. В эту ночь он шел, ступая мягко, значит, что-то угнетало его. Она тихо позвала:

– Симеон, моя любовь, это ты?

Он присел рядом с ней:

– Жаль, что у нас нет детей, Беренис…

Ее голос упал.

– Ты никогда раньше не попрекал меня этим. Но я видела сегодня мертвых детей, помоги мне Боже.

– Я не попрекаю тебя.

– Всемогущий делает чрево плодовитым или пустым…

– Любимая, ты неправильно поняла меня, – заговорил он, нежно поглаживая ее по волосам. – Я заговорил об этом не по своему желанию, а от полноты чувств. Мы слишком сильно любим друг друга. Слишком…

– Как можно любить слишком?

– Как? Разве ты не знаешь? Мы как одна душа в двух разных телах. Пятнадцать лет мы не разлучались. Скажи мне, моя любимая, что станет с тобой, если меня убьют?

– Не хочу даже говорить об этом. – В голосе Беренис зазвучало раздражение. – И так достаточно горя, чтобы его еще и придумывать. Скажи, как прошла встреча с Флором?

– Как могла она пройти с безумцем?

– Еврей есть еврей. – Она улыбнулась. – Ответ вопросом на вопрос. Почему Флор безумец?

– «Когда боги посещают безумца…»

– Я тоже процитирую тебе Еврипида, но в другой раз. Что сказал Флор? Будь он проклят на веки вечные!

– Ни раскаяния, ни грусти, ни стыда. Его мужское достоинство застыло. Иногда появляется ощущение, что под круглым брюшком Флора находится оружие его гордости и похоти. Ты знаешь, почему римского солдата так боятся, Беренис? Потому что когда он идет в наступление, то падает на одно колено и отклоняется назад, поднимая над собой тяжелый деревянный щит. Римляне – мелкий народец. Ты читала рассказы Цезаря о войне? Там варвары всегда называли легионеров «малышами». Очень справедливо – «малыши». Итак, римлянин закрывается щитом, варвар возвышается над ним с копьем, топором или мечом. И тогда легионер вонзает свой короткий испанский меч в пах варвару. Противник получает смертельную рану от римлянина снизу небольшим ножом прямо в самое слабое место мужчины. Поэтому на поле боя, где римляне одержали победу, люди лежат без видимых ран, кроме тех, что снизу. Римляне хотят оскопить весь мир. Война для Рима – большая оргия. А Флора просто трясет от желания секса. Он сам воняет сексом, вся комната пропитана запахом его поллюций. Вся та огромная бойня невинных явилась для него не более чем сексуальной оргией, он не мог оторваться от нее. В своих воспоминаниях Флор дошел до такой степени, что смог простить себя за содеянное. Он вернется на место преступления, воняя своими сексуальными испражнениями…

– Нет, нет! – воскликнула Беренис. – Человек есть человек…

– Тебе лучше знать!

– Что он еще задумал?

– Флор уже вызвал из Кесарии еще две когорты войск, а это тысяча человек. Они будут здесь через три дня, как я полагаю, и прокуратор потребует, чтобы им оказали почести. Он хочет, чтобы его войска были встречены приветствиями любящих евреев. Он хочет ковер из цветов. Он хочет пятьсот девственниц для своих солдат…

– Флор что, потерял рассудок?

– Помоги нам Боже!

– Что вы ему ответили?

– Умиротворили. Обещали постараться удовлетворить его запросы. Другими словами, лгали ему. Ему хотелось вызова с нашей стороны. Он своими яйцами чувствовал кровь, ему ничего не хотелось так сильно, как продолжить бойню на том месте, где его прервали.

Вместе с Симеоном и дюжиной других членов Великого синедриона Беренис отправилась на возвышенную часть Храма во двор Норки, откуда открывался вид на дорогу в Антипатрис, по которой пройдут когорты, чтобы войти в Иерусалим через Дамасские ворота. Стоял ясный, свежий и светлый день, какие часты в Иерусалиме. Воздух казался хрупким, как кристалл, и сладким, как вино, а видимость настолько безупречной, что хорошо просматривалось не только Средиземное море, но и весь Израиль на мили вокруг. В такой день, подумалось Беренис, нетрудно представить, почему предки верили, что Бог живет на этой Возвышенности. Наверное, поэтому вот уже тысячу лет именно здесь поклонялись Богу Яхве. У нее появилось то особенное, присущее только евреям ощущение памяти, которое возвращало ее к началу начал, ощущение, которое всегда наполняло Беренис непостижимыми эмоциями, граничащими с чувством страха.

По всему городу мужчины, женщины и дети занимали места, с которых открывался наиболее широкий обзор. Но не для того, чтобы наблюдать за входом в город римских когорт. Город переполнялся ненавистью и решимостью дать отпор тысяче легионеров, идущих на помощь оккупационным войскам в Иерусалиме. С высоты Беренис было хорошо видно, как жители выходили на стены города: внешнюю – Ирода и внутреннюю с выходом на Акру. Взгромоздились они и на Рыбные ворота, на крыши или же толпились на террасах дворца Маккавея. И везде дети: на вершинах башен, на лепных украшениях, в амбразурах первой стены и даже на стенах Храма, где они расселись, не обращая внимания на брань и предупреждения левитской храмовой стражи. За стенами города по обеим сторонам дороги на Антипатрис расположилась делегация евреев, вышедших приветствовать когорты. Но то были не девственницы. Отнюдь не они. Беренис с высоты своей наблюдательной площадки видела мужчин. Высокие, худые, по их позам и походке можно было безошибочно определить принадлежность к партии Шаммаи.