Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 45)

Беренис пересекла площадь за тележками торговцев. Она не бегала так со времен своего детства. Оставалось несколько шагов до Флора. Прокуратор смотрел на нее и ухмылялся. Задыхаясь, она взмолилась:

– Останови все это, Флор. Именем Бога, останови!

– Чьего Бога? – Он продолжал улыбаться. – Твоего? Или моего?

– Они же убивают детей! – воскликнула она. – Детей! Посмотри туда – даже младенцев! Вы воюете с младенцами?

Вторая манипула вышла из портика.

– Тем больше славы Яхве, – зевнул прокуратор.

– Прекрати, умоляю тебя.

– Умоляют на коленях. Даже царицы.

Она его не слышала, а он не слышал ее из-за воплей ужаса и боли, раздававшихся на площади.

– На коленях! – прокричал римлянин.

Заливаясь слезами, Беренис рухнула на колени и обняла его ноги. Сотни людей, нашедших укрытие за тележками торговцев, наблюдали эту сцену. Они увидели, как женщина, которую считали своей царицей и царицей всего Израиля, молила прокуратора о милосердии, стоя на коленях и обнимая его ноги.

Флор упивался своей победой над Беренис. Долго и с наслаждением. Молодой центурион Каспер Вентикс даже остановился, чтобы понаблюдать за происходящим. Вторая манипула приступила к убийству. Без чувства, без ненависти, просто убивать все живое на своем пути, как убивает машина.

– Центурион! – крикнул Флор.

Вентикс не спеша подошел.

– Шевелись, когда я тебя зову!

– Слушаю, прокуратор.

– Где Тубисен?

– Там, прокуратор. – Центурион показал на противоположную сторону портика, где некий легионер стоял, опершись на пятифутовую трубу.

– Передай ему трубить отбой.

– Слушаю и повинуюсь, прокуратор, – ответил центурион вальяжным высокомерным голосом и так же лениво и медленно направился в ту часть портика, где прохлаждался Тубисен. Минутой позже над площадью прозвучал сигнал отбоя.

Беренис поднялась на ноги.

– Спасибо, прокуратор, – произнесла она.

– Для расплаты время подошло, – кивнул Флор ухмыляясь.

Он был очень доволен собой. Этот человек оказался не способным заглянуть в будущее или взвесить последствия. Он отомстил за себя, наказал евреев за издевательские выкрики и укротил женщину, презирающую его. Флор остался доволен.

Оглядываясь назад, Беренис было трудно свести вместе распадающиеся на куски события того дня. Этот скверный день разделил прошлое и будущее. Он зародил тяжелую болезнь – ненависть, если ее можно было назвать болезнью. Иосиф Бенматтафей находился в Храме, когда произошли самые страшные события того дня. Его высокое жреческое происхождение не вызывало вопросов, он обладал известными привилегиями, которыми никогда не склонен был пользоваться. Поэтому сейчас, когда Синедрион заседал в одной комнате, он – в другой – делал заметки в связи с высказываниями на этом заседании и сводил вместе разрозненную информацию, догадки и слухи, получаемые им от левитов. Для него это стало самым важным делом в жизни, он уже не мог не вести хронологию событий, ибо это был воздух его бытия. Будь он греком, Иосиф считал бы себя историком. Однако среди евреев, которые со всеми основаниями считали, что заниматься историей мог только человек, отмеченный Богом, он воздерживался именовать себя этим высоким титулом и терпеливо занимался бесконечными поисками смысла событий. Все знали о его увлечении. Такова уж его натура. Позднее Иосиф тщательно расспрашивал Беренис о ходе событий на площади, подчеркивая, что они были явно спровоцированы. Он ограничил себя рамками объективности и нейтралитета.

– Я видела слишком мало, – отвечала Беренис. – Мне пришлось упрашивать Флора.

– Знаю, знаю. Мы все это знаем. Ведь он послушался тебя.

– Послушалася? Или утомился от кровопролития, а может, испугался?

– О! Он послушался тебя. Здесь нет вопросов. Он объявил отбой, а когда войска вернулись в казармы, то ушел с ними. Он больше не осмелится появиться на улицах Иерусалима, разве что в сопровождении легиона. А что ты делала потом?

– Я пошла через площадь, – рассказывала Беренис Иосифу, хмурясь и пытаясь преодолеть застывшую перед глазами картину. – Убийство прекратилось, но люди еще кричали от боли. Мне все представляется каким-то застывшим, когда я вспоминаю эти минуты.

– Там оставались только убитые и раненые?

– Да, в центре площади, – вспоминала Беренис. – Но по краям сбились непострадавшие люди, я имею в виду евреев. Они стояли у выходов с улиц, на лестницах, жались к стенам домов. Убитые и раненые лежали повсюду, словно сложенная в кучи одежда. Их было так много…

Некоторые эпизоды она не сможет забыть никогда. Такое не забывается. Она станет еще свидетелем куда более страшных, более ужасных событий, но не таких. У ее ног на брусчатке лежали тела трех детей: двух девочек и мальчика, со вспоротыми животами и вывалившимися внутренностями. Она шла дальше, и кровь окрашивала пальцы ее ног. Она уже заливала площадь, все текла и текла, собираясь в углублениях и канавах. Трупы лежали повсюду. Римское войско оказалось, как всегда, великолепно вышколенным: мертвая мать с прижатым в руках ребенком, отброшенное дитя с раной от меча, как будто жизнь в любом ее проявлении оказалась вызовом заведенным, как игрушки, солдатам, которые строем вышли из палаццо. Сразу семнадцать тел, как она подсчитала, лежали друг на друге. Как такое могло случиться? Раненые взывали к ней о помощи…

Симеон нашел Беренис стоящей на коленях перед двенадцатилетним мальчиком и зажимающей его артерию, чтобы проблеск жизни, все еще тлеющий в его теле, не угас совсем. Иголкой с ниткой Симеон сшил края раны. Он продолжил работу вместе с другими врачами, а Беренис все еще оставалась с мальчиком. Она разорвала почти всю свою одежду до белья, чтобы перевязать раны и остановить кровь, которой вымазалась с головы до ног. Площадь наполнялась народом. Вечерние тени становились все длиннее, самая большая из них – от Храма – накрывала тела. Тогда мужчины осветили площадь факелами, чтобы врачи могли делать свое дело. Матери и отцы искали среди мертвых своих детей, а плачущие дети – матерей и отцов. Смерть не выбирала. Богатые благородные горожанки из родов Давида, Маттафея, Аарона и Ирода нашли свою погибель рядом с простыми израелитами и иебюситами прямо под окнами собственных домов. Когда трупы подсчитали, оказалось, что среди них взрослых мужчин – 59, женщин – 114, мальчиков – 206 и девочек – 319. Это без учета тех, кто умер позже.

В ту ночь не было в Иерусалиме квартала или улицы, где не оплакивали бы погибших. Этот плач слышала Беренис, когда смывала кровь с ноющих рук и ног. И Иосиф Бенматтафей его слышал тоже, делая свои записки обо всем, что случилось тем днем.

В полночь делегация от Великого синедриона – Симеон, Калеб Бархореб, Финис Хакоген и бывший верховный жрец Ханан Хакоген – отправилась на встречу с Гессом Флором. Прокуратор вызвал их, и они решили, что в складывающейся обстановке самым мудрым было бы встретиться и поговорить с ним. С каждым часом росло недовольство, гнев и разочарование людей, во что это выльется и каковы будут последствия взрыва эмоций, никто предсказать не мог. Однако Симеону и другим высшим лицам Синедриона удалось скрепя сердце взвесить вероятный исход. Они посчитали, что Флора следует убедить покинуть Иерусалим с его легионерами и вернуться в Кесарию на некоторое время. Синедрион смог бы тогда успокоить жителей города, навести порядок и призвать к здравому смыслу, чтобы уверенно смотреть в будущее.

За столом при свете двух коптящих ламп Беренис писала письмо своему брату Агриппе, который находился в Александрии по приглашению местного еврейского сообщества и томился на сменяющих друг друга торжественных обедах и приемах. Она описала все события этого и предыдущего дня и продолжала:

«…Итак, теперь мы находимся в городе печали. Не думай, что мною движет страдание, которое я испытываю от жестокости или раненого самолюбия. Я хочу поделиться с тобой, брат. Как это ни странно, но я не жалею, что все так случилось, ибо так оценил нас Рим. Мы все-таки народ, привыкший к смертям и трагедиям, и в этот момент, или так мне показалось, заплаченная цена, какой бы горькой она ни показалась, не видится слишком высокой. Однако не мы называем цену, не так ли? А то, что случилось сегодня, если я правильно поняла, всего лишь начало. Строго говоря, здесь не Рим против Израиля, а Израиль со своим собственным кинжалом в груди – дом Гиллеля против дома Шаммаи. Я страшно боюсь пережитых событий, которых нельзя повернуть вспять; совершенных поступков, которых нельзя исправить; сказанных слов, от которых нельзя отказаться. А сейчас живу ожиданием событий, которые неминуемо приведут к войне с Римом, разрушению всего того, что мы есть, и всего того, что есть Израиль.

Сейчас в Иерусалиме находится человек по имени Менахем Бениуда Хакоген. Он из Галилеи, и о нем ты, брат, должен быть наслышан. Так вот, он – лидер этих страшных сикарий. Говорят, в городе в данный момент три тысячи фанатиков-убийц. И вряд ли можно опровергнуть такой слух. Нет никакой возможности определить или выявить их, но те, кого выявили с помощью дома Гиллеля, проявляют повышенную нервозность. Что произошло с нами, раз мы вырастили в своих сердцах такое племя, как сикарии? Самого Менахема мне приходилось встречать. Он пришел без приглашения на мой прием, высокий, худой, с холодными как лед голубыми глазами, горящими ненавистью, одетый во все голубое, как левит, тем самым подчеркивая свое жреческое происхождение.