Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 44)

Симеон и Калеб молчали, выжидая, что будет дальше. Флор глубоко дышал, пока не вернул контроль над собой, затем произнес:

– Мне нужны десять талантов завтра. До моего отъезда из Иерусалима. Возьмите их из сокровищницы Храма.

– Это невозможно, прокуратор, – возразил Калеб. – Ты же знаешь это. Предупреждаю тебя в твоих же интересах. Сокровищница Храма священна для всех…

– Кроме жрецов, которые черпают из нее как из бездонного колодца.

– Мы не спорим. Но Иерусалим не настолько благополучный или легкий в управлении город. Подобное действие может возмутить его население.

– Мои легионеры справятся с любым возмущением евреев.

– Прокуратор, – обратился к нему Симеон. – Дай нам еще немного времени. В прошлом ты выдвигал требования, и мы их выполняли. Мы же благоразумные люди.

– Завтра, – отрезал Флор.

Беренис не спала. Она сидела, смиренно поджав под себя ноги, и не смела посмотреть на Симеона, когда спросила его, чем все закончилось. Он пожал плечами и ответил, что ничем, разве что Флор потребовал денег из сокровищницы Храма.

– Я выставила себя напоказ, – предположила Беренис.

– Нет. Это ничего не изменило.

– Он думал, что я предложу ему свои деньги.

– Думаю, да.

– Мне следовало так и сделать?

– А он потребует их в следующий раз. А потом еще. Ты была права. Ты не в его власти. Ну что ж, посмотрим. Я устал, Беренис, и чувствую себя старым и утомленным.

– Ты теперь Владыка. Мы это отпраздновали, – взмолилась она. – Мой муж стал царевичем всего Израиля. И не сердись на меня. Позволь гордиться тобой.

– Я не сержусь, – ответил Симеон, – только очень устал.

В постели она попыталась обнять его, но он отвернулся. Ей не спалось. Лежа без сна, она старалась убедить себя, что все образуется, когда они вернутся в Галилею.

Беренис все-таки уснула, но спала урывками, а перед рассветом проснулась совсем. Симеон куда-то собирался. Он был уже одет. И как только край алого солнца показался над холмами пустыни к востоку от Иерусалима, посыльные отправились из дворца созывать заседание Великого синедриона. Беренис отправилась на кухню, где заспанная, с красными глазами Габо давала разгон слугам, жаловалась, что молоко скисло, и обещала торговцу фруктами, что того ждет крест, если он еще раз продаст ей испорченные финики. Опускаясь на одну из скамей у длинного кухонного стола, Беренис отдала распоряжения относительно завтрака для Симеона.

– Есть ли заквашенное тесто? – спросила она. – Мне бы хотелось, чтобы он поел горячего хлеба. Еще ему теплого молока, Габо.

– Оно заквашено.

Габо принесла деревянный чан с тестом, и Беренис начала месить хлеб.

– Теперь найди сладкое молоко. Где торговец?

– Сдох, надеюсь, – огрызнулась Габо. – И печь не прогрета. Собираются в ней печь хлеб?

Повар, огромный, толстый иебюсит, взмолился перед Беренис, что он не хозяин даже в своей собственной кухне.

– Я говорю, что печь прогрета, – жаловался он. – Но она – эта дьяволица мрака…

– Я тебе оторву яйца! Если они у тебя вообще есть, жирный каплун! – завизжала Габо.

– Вы слышите, госпожа Беренис! Вы слышите? Разве так разговаривают с мужчиной на его кухне? Или это не моя кухня? Эта дьяволица из беньяминов доконает меня. Доконает! Я испеку хлеб сам. Обещаю!

Габо плюнула с отвращением и отправилась за свежим молоком. Беренис с вазой фруктов для завтрака пошла в комнату. Рабыни уже работали в просторном зале для приемов, собирая остатки вчерашнего празднества. Проходя мимо них, Беренис подслушала их разговор.

– Десять талантов, – говорила одна.

Другая поправила:

– Восемь. Заявляю это вполне авторитетно.

– Семь, восемь, десять талантов! Знаете, что я бы сделала с десятью талантами?

Еще одна, пожилая женщина, напустилась на остальных:

– Пустоголовые дуры! Вы будете пить собственную кровь, если эта беда случится! Беда! Вот что это значит, когда римляне просят денег.

В комнате для завтрака Беренис поставила фрукты на подставку, приготовила таз с водой и белое суконное полотенце для рук. Симеон пришел через несколько минут, протягивая руки. Ее они всегда удивляли: не ученого или юриста, а сильные руки лесоруба с длинными пальцами. Она омыла их из кувшина. Симеон негромко вознес молитву Всемогущему, «который дает фрукту расти в поле…». Она подала полотенце, он вытер о него руки.

– По поводу прошлой ночи и требований прокуратора, – начала она. – Я слышала, о чем болтают рабы, когда шла сюда. Они спорили по поводу суммы.

– Откуда они могли узнать?

– Ты же знаешь, что такое рабы.

– Мне не хотелось бы, чтобы это вышло за пределы дворца. Все равно что вылить в город нефть и подпалить ее. Я с ними поговорю.

Он пошел выполнять свое намерение. Она вздохнула и покачала головой. Это не поможет. Слово вылетело, его уже не поймаешь.

К полудню новость о Гессе Флоре и его требованиях стала известна всему городу. Сумма, по мере повторения рассказа, варьировалась от пяти до двадцати пяти талантов. Не менялось только то, что он требовал деньги у Беренис и Симеона. Беренис принадлежала народу Иерусалима, а что касается жителей города, то они были одержимы тремя кумирами, которых не найдешь в остальном мире: Яхве, Его Храм и святая Беренис. Они не вспоминали о времени, когда Беренис еще не была настолько святой. И когда она совершала какой-нибудь акт милосердия (а их было много), то значение его удесятерялось, благодаря богатому воображению творчески подходящих к делу рассказчиков. В конце концов, разве это не Эстер вернулась к жизни и теперь разгуливает среди толп своего народа? Просто сам факт того, что Флор осмелился предъявить требования самой Беренис, подлил масла в огонь. Более того, с приема просочились известия о немыслимом оскорблении в адрес царицы: некий римлянин приложил свою руку к ее груди, причем открыто и нагло. Что за римлянин? Никто не знал точно, но явно не Флор. Слухи плелись и расплетались, но дети не довольствовались слухами.

К полудню утренние занятия в школах завершились. Тысячи детей, отсидевшие скрюченными во дворах синагог, пока их учителя-левиты ходили туда-сюда, вслушиваясь в разноголосое пение священных псалмов и тут же сурово наказывая нерадивых ударами кедрового хлыста. И как только дети освободились, они разбежались по всему Иерусалиму. В возрасте от шести до тринадцати лет мальчишки храбры, гибки и исключительно дерзки. Они не боятся ничего и высмеивают все нееврейское без разбора. Высыпав на улицу, мальчишки сняли с голов ритуальные шапочки Иуды Маккавея и, выставив их перед собой, начали выкрикивать: «Подайте милостыню! Милостыню для Флора!» Коверкая латинские слова, толпа скандировала: «Stipem – Romus – Florus!»[4]Тысячи голосов распевали эту скороговорку во всех уголках города. Увлеченные происходящим, взрослые стали кидать медные монеты и даже серебряные шекели в протягиваемые шапочки. После того как игра перестала быть игрой, ранее бесцельно клубящиеся своры детей постепенно стали перемещаться в сторону Претории, находившейся во дворце Ирода, в старой части города – Зионе. Мужчины и женщины со смехом вливались в процессию, которая через некоторое время выплеснулась на просторную площадь базара Верхнего города. Торговцев фруктами, овощами и оливковым маслом удивило появление толпы, распевающей: «Stipem – Romus – Florus!»

Площадь завершалась фасадом дворца в греческом стиле. Его портик с ребристыми колоннами тонул в тени. И вот появился Флор. Он остановился на пороге портика, и одновременно с ним, как по мановению волшебной палочки, за спиной прокуратора возникла манипула легионеров: сто двадцать римлян в полном вооружении, со скутумами и обнаженными испанскими мечами, но без пилум. За первой манипулой, скрытая тенью и невидимая толпе, стояла вторая, резервная.

Именно в этот момент на мраморную лестницу, ведущую с рыночной площади к Храму, вышла Беренис. Одним взглядом она охватила разворачивающуюся сцену: толпа детей и взрослых, хлынувшая на площадь и внезапно остановленная четкими действиями манипулы, боевым маршем движущейся от портика. Толпа сзади продолжала напирать. Задние не видели вооруженных римлян и толкали первые ряды навстречу легионерам. Вопли женщин и детей смешались с ироничным призывом: «Подайте милостыню для Флора!» Площадь со стороны тележек торговцев была застроена прекрасными виллами, где жили самые старые и уважаемые семьи Иудеи, выходящими тыльной стороной на живописные пригороды, которыми было удобно любоваться с балконов и крыш этих вилл. Послеполуденное солнце бросало свои лучи на площадь как раз перед этими домами. Няни вынесли на солнышко младенцев, дети мирно резвились под присмотром своих матерей, но теперь они беспомощно закричали при виде стройных шеренг легионеров, движущихся к ним боевым маршем. За всем этим с порога портика собственной персоной наблюдал Флор.

Беренис бросилась по лестнице вниз, держась поближе к стене, чтобы не мешать бегущим ей навстречу спасающимся людям. Она рвалась к Флору. Манипула уже оказалась в гуще детей и беспомощных взрослых. А толпы детей все еще прибывали на площадь. Их собралось здесь уже не меньше двух-трех тысяч, сбившихся в кричащий, объятый ужасом клубок. Легионеры бросились в самый центр толпы. Испанские мечи взвились в воздух, сея смерть по всему Иерусалиму.