Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 42)

Прошло больше двух десятков лет со времени убийства ее отца в Кесарии, ровно столько продолжалась и оккупация римлянами Иудеи, их правление здесь, а значит, и в Иерусалиме. Беренис думала об этом, ставя во главе списка приглашенных гостей имя действующего прокуратора Иудеи Гесса Флора.

Она знала семь прокураторов, пришедших после смерти отца. И все они оказались похожими своей непреодолимой, разъедающей алчностью. Нет, было одно исключение – отступник-еврей Тиберий Юлий, племянник алабарха Александра и Филиппа (они оба уже умерли много лет назад). А если предположить, что больной мальчик в Александрии выжил бы и она стала бы его женой? Как бы для нее выглядел мир сейчас? Она тряхнула головой, чтобы освободиться от этих бесплодных мыслей. Суть дела оставалась в том, что прокуратор оставался прокуратором, как правило, тупой мелкий работорговец и деловой человек из Рима, который купил себе назначение и теперь рассматривал Иудею как огромную арендную ферму. Почему, подумалось ей, никому еще не приходило в голову поставить знак равенства между деньгами и Римом? К чему все красивые слова, чтобы скрыть такую простую истину: она еще не встречала римлянина, который в этом мире ценил бы что-нибудь выше денег? Готово! Вот он список, и первым идет Гесс Флор – толстый коротышка пятидесяти двух лет с выпуклым, как арбуз, пузом. Он что, хуже других? Или это только в ее представлении? Фад, первый из прокураторов, ненавидел фанатиков. Как можно править Израилем и ненавидеть фанатиков? Был такой день, когда он распял сто двенадцать человек за то, что они крестились водой в Иордане. Второй прокуратор – Тиберий Юлий, отступник – арестует отца, который нарушил закон, и казнит его сыновей. Третий – Вендий Куман – спровоцирует гражданскую войну между самаритянами и евреями Самарии. И две ветви одного народа убивали и убивали друг друга, пока по улицам каждого города Самарии не потекли реки крови. Это было тогда, когда Беренис с Симеоном отправились в Рим умолять об отстранении Вендия. Беренис хорошо помнила, как император Клавдий слушал ее и плакал, когда дочь его старого друга рассказывала о происходящем в Самарии. Кумана убрали и заменили Феликсом, которому нужны были только деньги. После него пришел Фест с еще большей жаждой наживы. Потом пришел Альбин, помешанный на той же страсти. Теперь, наконец, этот Гесс Флор. Говорят, он принес торжественную клятву перед всеми известными ему богами, включая в их число Яхве, что не покинет Иудею, пока не соберет сто талантов золота, что сделает его самым успешным администратором в истории римского правления.

Беренис в задумчивости выписывала его имя. Как бы то ни было, Флор будет почетным гостем. Его постоянная резиденция находится в Кесарии, но он с большим энтузиазмом примчится в Иерусалим. Им будут двигать два мотива: подозрительность и алчность.

Гесс Флор обратился к Беренис на латыни, так как его греческий был удручающе плох, а на иврите или арамейском он не говорил вовсе.

– Это будет оценено Римом. Прекрасное обращение, великолепный вечер. И вино отличное.

– Мы, евреи, гордимся нашим вином. И конечно же для нас большая честь принимать в гостях прокуратора.

– А можно мне сказать пару слов о твоей красоте? Этого у нас в Риме хватает, я имею в виду красоту. Да. Но нет такой, как Беренис.

– Я восхищаюсь Римом. Его сильными мужчинами и прекрасными женщинами.

Она отвела Флора к другим римлянам. Беренис была обязана лично встречать сотни гостей, помнить или узнавать каждого из них, говорить всем правильные слова на подходящем языке. Строго говоря, прием был посвящен владыке, однако все гости без исключения прежде всего хотели видеть именно Беренис. За последние пятнадцать лет она превратилась в легенду – символ женщины, которого так долго и томительно ждали евреи, смутный и в то же время пламенный образ Аштарты, которой они поклонялись когда-то в легендарном прошлом до того, как решительный и суровый Яхве запретил им распутство после достижения детородного возраста. И все равно они снова и снова будут создавать для себя образ матери Израиля, будь то Сара, Рахиль, Эстер или, как сейчас, Беренис. Разве не сам Всемогущий выбрал ее? Разве она изменилась? Разве постарела? Разве ее красота потускнела или ее стало меньше? Разве когда-либо прядь седины появлялась в ее волосах? Волосах ее рода, где палец Всемогущего прикоснулся к семени Аарона?

– Нет, – возразил старый Анат Берадин, – нет, дитя мое, время не властно над тобой. Мы стареем, увядаем, умираем. А Беренис не меняется.

– Беренис стареет и устает, – поправила она старика. – Благослови тебя Бог за то, что приехал. Приятно видеть старых друзей. Мы здесь слишком долго, и сердце соскучилось по родине.

– Как и мы соскучились. Ваш брат здесь?

– В Александрии и опасается выехать оттуда. Цари, владыка, Синедрион – все мы существуем благодаря банкирам в Александрии. А между банками и римлянами, ну…

Она встретила брата Симеона Гиллеля; нового проконсула из Дамаска Британика Галула; главного судовладельца Египта Атака Фена, чей флот доставлял непрерывным потоком зерно в Рим; приветствовала старого-старого человека Исаака Бенабрама, арчона ее родного Тиберия и юного девятнадцатилетнего Равви Таву. Она встречала членов Синедреона, изо всех сил стараясь не перепутать порядок имен.

Симеон наблюдал за женой со стороны, любуясь спокойной грацией ее высокой фигуры. Снова, в тысячный раз, поразила странная, захватывающая дух красота жены. Он направился к ней, ибо во всем хаосе растущего, галдящего водоворота приема должен был прикоснуться к ней, подтвердить реальность ее существования.

Иосифа Бенматтафея, который тоже подходил к Беренис, перехватил прокуратор Флор, заявивший, что много наслышан о нем.

– Ты возбуждаешь самые радужные ожидания, молодой человек, – кивнул он. – Говорят, собираешься писать историю.

– Как только выберу время. Не в ближайшие годы.

– Нам бы не хотелось, чтобы это было однобокое исследование, не так ли? Рим хорошо относится к тем, кто его уважает. Обратись ко мне, когда придет время. Я могу помочь.

– Я буду рад, – пообещал Иосиф.

– И тем не менее…

– Что?

– От еврея никто не ждет исторических исследований. От грека – да, и от римлянина. Но от еврея…

– Чего же ждут от еврея?

– Дела, понимаете ли. Вы – нация торговцев. Все время с засученными рукавами, понимаете ли. Поэтому вы и невероятно богаты. Повсюду в мире можно встретить богатого еврея.

– Мы торговцы, – согласно кивнул Иосиф. – Не могу этого отрицать. Ваш император носит пурпур потому, что евреи дробят раковины и добывают красители, потому что еврейские суда доставляют их в Тарс для окрашивания хлопка, а другие евреи покупают хлопок в Египте. По той же причине вы носите шелковые туники благодаря еврейским караванам, курсирующим между Израилем и Китаем. И красивые бронзовые застежки с соколом, которые украшают тебя, появились благодаря еврейским торговым станциям и синагогам в Корнвалле, которые появились за сто лет до того, как римляне ступили на земли Британии, а также благодаря тому, что еврейские хозяева товаров направили финикийские суда за оловом еще раньше, чем люди узнали, что бронза – это сплав меди и олова. Мы создаем богатство, мой дорогой прокуратор, а не воруем его.

Флор налился краской от натуги, подыскивая умное возражение, но потом просто спросил:

– В чем же конкретное значение тобою сказанного?

– Точному определению не поддается, – ответил Иосиф, пожав плечами и отворачиваясь.

Один из членов Синедриона, услышавший этот разговор, заметил Иосифу, что с данного момента худшего врага для него, чем Флор, трудно сыскать. На что тот заявил, что все в Риме, у кого есть хоть капля логики в мышлении, презирают Флора.

– Рим слишком далеко, – ответил на это член Синедриона.

Флор, объект их обсуждения, уже опьянел и отходил от стычки под воздействием чар многочисленных еврейских дам, уделявших ему огромное внимание. Ничто не упускалось из виду. Ведь он по-прежнему оставался высокопоставленным римлянином в Иудее. То, что Флор всего лишь разбойник с большой дороги, торгаш и ничего большего, – это для иерусалимского общества не имело значения, поскольку для евреев была непостижима римская система выдвижения аристократии на посты. Точно так же как и еврейские родословные, насчитывающие по двенадцать веков, оставались бессмыслицей для римлян. Вентикс, центурион, связанный с императорской семьей, прокомментировал поведение прокуратора, однако Беренис не решилась высказать свое мнение.

– Он мой гость, – заметила она, – и мне хотелось бы, чтобы он был доволен.

– А я? – поинтересовался Вентикс, протягивая руку к ее груди.

Беренис уклонилась, не в силах сдержать вспышки негодования, отразившейся на ее лице. Молодой человек это не смог не заметить. От гнева и разочарования у него все внутри перевернулось. В Риме была популярной острота: «Евреи уникальны тем, что ты вынужден ненавидеть их мужчин так же люто, как жарко любить их женщин». Вентикс был готов согласиться с тем, что касалось еврейских женщин, но он положил глаз только на одну из них, а она повернулась к нему спиной просто и естественно.

Во время продолжающегося приема к центуриону подошел высокий худощавый мужчина в голубом (только позднее Каспер Вентикс понял, что это, скорее всего, был Менахем Хакоген) и сказал: