Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 41)

Подойдя к Беренис, Иосиф приветствовал ее с напыщенной официальностью. Нет на свете ничего более элегантного или обладающего таким чувством собственного достоинства, как высший свет еврейского общества, никто больше так не стремится отстраниться от непостоянства манер своей приверженностью строгости поступков и намерений. Иосиф приветствовал ее, извинился за вмешательство и испросил разрешения составить ей компанию во время прогулки.

– Если хочешь, – пожала она плечами. – По утрам мы с мужем ходим довольно много. Обычно идем до Фонтанных ворот, а затем даже до Лошадиных и вверх по крутым ступеням. Многие люди избегают крутых подъемов.

– Я люблю крутые подъемы, – заявил Иосиф. – Может быть, тебе покажется общение со мной приятным.

– Может быть.

– Или даже познавательным. Прошу дать мне благоприятную возможность. Мне никогда раньше не приходилось видеть тебя без мужа…

– Ты следил за мной? – удивилась Беренис. На Иосифа Бенматтафея было невозможно сердиться. Он не скрывал своего нахальства и неприкрытой амбициозности. Увидеть ее на прогулке одну и не воспользоваться случаем – он бы себе такого никогда не простил. Беренис это понимала, и Иосиф знал, что она понимает.

– Когда вижу тебя, то всегда провожаю взглядом, царица Беренис, – ответил он. – Как и все молодые евреи мужского пола, я влюблен в тебя.

– Какая глупость, к тому же оскорбительная! Будь я на десяток лет моложе, тебе пришлось бы прикусить язык за свою дерзость.

– Я уже готов был побить этого противного маленького римлянина. – Он развел руками. – Когда я увидел, как он хорохорится перед тобой, я так закусил губу, что пошла кровь. Вкус ее до сих пор со мной. Хотя я сразу понял, что ты презираешь его.

– В самом деле?

– О да. Да, в самом деле, госпожа.

– Ты все вокруг видишь.

– Стараюсь ничего не упустить.

– Мне безразличны такие люди, как этот центурион, – медленно произнесла Беренис. – Мне они не нравятся. Отношу их к грязному племени. Но я в восторге от Рима.

– О? Могу я спросить почему?

– А тебе нравится Рим, Иосиф?

– Многие его качества вызывают у меня восхищение.

– Как и у меня. Порядок и стабильность.

Она произносила общие фразы, понимая, что не до конца уверена в Иосифе Бенматтафее. Он сосредоточенно кивал, а потом взял ее под руку и помог спуститься на пять ступеней, вырубленных из цельного монолита.

– Наш город оставляет желать лучшего. А Владыка разделяет твое мнение о Риме?

– Какой Владыка?

– Твой муж.

– Почему ты называешь его Владыкой?

Иосиф выразительно пожал плечами:

– Все об этом знают. Следует ли мне думать, что самая умная женщина Иерусалима остается в неведении?

– Ты многим рискуешь, позволяя себе подобную лесть.

– Зато и много приобретаю. Допустим, у нас есть кое-что общее.

– Что же?

– Ненависть к бессмысленному разрушению и вкус к цивилизации.

– Потому что мы евреи? – спросила Беретис. – Или потому, что мы восхищаемся Римом?

– Возможно, мы восхищаемся определенными качествами Рима только потому, что – евреи. Так же как, являясь евреями, остаемся непримиримыми противниками других присущих Риму особенностей.

– Каких?

– Неразумная, бесцельная и бессмысленная организация, – дал Иосиф неожиданный ответ. – Просто я прямой, моя госпожа, и не считай меня дураком. Я очень молод, по мнению одних, и слишком стар для других. Как раз сейчас Великий синедрион возлагает корону Владыки на голову твоего мужа. Тот факт, что эта корона не более чем символическая, нисколько не снижает роль твоего мужа как главы всего Израиля. Он главный, и у них нет другого выбора, как подтвердить это. Остались только он и его брат от рода Гиллеля Добронравного. Но его брат занимается наукой и преподаванием. А нам нужен человек из железа.

– Ты считаешь, что мой муж и есть этот человек из железа?

Беренис со спутником уже спустились из Верхнего города в Нижний, с его ступенчатыми, крутыми улицами и неровной брусчаткой. Они сделали остановку на широкой площади Иебюситов, где пролегал открытый канал, в котором женщины, стоя на коленях, стирали одежду. Неподалеку находилась каменная скамья под оливковым деревом. Несчастное растение с трудом отвоевало себе право на жизнь в этом недружественном, облицованном камнем мире.

– Мы можем присесть здесь, – предложила Беренис и опустилась на скамью.

– Да, да. – Он опасался за свою великолепную одежду. Скамья была грязной. – Да, я скажу тебе, что думаю. – Все притворство Иосифа было позабыто, он задумался, как лучше сформулировать свою мысль. – Я так думаю, царица Беренис. Борьба идет не между евреями и римлянами, а между Гиллелем и Шаммаи. – Он кивнул на группку худощавых, суровых лицом, оборванных евреев, прокладывающих себе путь через площадь. Несмотря на рваную и грязную одежду, шли они легко и непринужденно, пряча руки под холщовыми жилетами. С их одежды свисали пучки длинных синих ниток. – Сикарии, – понизив голос, произнес молодой человек. – Шаммаи…

– А где Гиллель? – поинтересовалась Беренис.

– Там. – Иосиф кивнул в сторону стирающих женщин. – Гиллель – это жизнь, а Шаммаи – смерть. Я презираю невежественных стариков, которые прикрывают свою глупость пустой болтовней. Но мои слова не пустой звук. Я хочу говорить о жизни и смерти. Что бы мы, евреи, ни делали, мы делаем на последнем пределе. Мы стали теми, кого возбуждает любовь к жизни, и тем самым нас стала возбуждать любовь к смерти. Мы любим меч и ненавидим его. Подумай о своем отце. Клавдий дал ему все. Все, чего может пожелать еврейский царь, и такие обширные владения, какими ни один еврейский царь не правил раньше. И все равно твой отец начал замышлять войну против Рима. Были ли когда-нибудь такие люди, как мы? Мы – расколотая надвое нация. А где обе ее части соприкасаются? В доме Гиллеля скажут: не убий. И ничто, по их мнению, не может быть причиной лишить человека жизни. Жизнь – это Бог, а Бог – жизнь. Вы посмеете не согласиться с Всемогущим? – Он повысил голос. Беренис не могла себе представить, что этот сдержанный и воспитанный молодой человек может до такой степени увлечься. – А чему учит дом Шаммаи? – продолжил он. – Смерть – смысл жизни. Через смерть жизнь становится чище!

Она дотронулась рукой до кинжала, который висел у него на поясе:

– Тогда зачем ты носишь это?

– Такие вот мы, – задумчиво ответил он. – И Шаммаи, и Гиллель – оба внутри нас…

Через восемь дней после этого разговора Беренис давала прием в честь членов Великого Синедриона. После почти семичасового заседания сессии в Зале тесаных камней Храма они отдали голоса в пользу избрания Симеона Владыкой. Затем, когда последний голос был отдан за него, обычный израелит без капли жреческой или царской крови в своих жилах, но обладающий высокими человеческими достоинствами, был назван владыкой всего Израиля, стоящим выше самого царя Агриппы. Члены Синедриона торжественно перешли в Святая Святых Храма, в святилище самого Всемогущего. Они шли между двумя рядами левитов, освещавших факелами их путь. Левиты – в синем с оранжевым, члены Синедриона – в черном с белыми полосами, символизирующем одежду пустыни и палатку, в которой легендарный патриарх впервые отправил правосудие. Только что назначенный Синедрионом верховный жрец Финегаст Бенхавта оделся во все белое, как это бывало в День искупления. Как только члены Синедриона вошли в Святая Святых, он запел «древнее единение». По завершении молитвы Симеон распростерся перед верховным жрецом и принял его помазание.

Женщины не были допущены к этой церемонии, поэтому Беренис слушала, зачарованная, рассказ Симеона с подробным описанием всего процесса. Беренис переполняла гордость за мужа, и ей приходилось сдерживать себя, чтобы не погладить его по лицу, пока он рассказывал, или не взять за руку. «И это мужчина, который выбрал меня», – повторяла она про себя. Ее глаза были влажными от слез, хотя она смеялась от радости. Симеон сказал ей:

– Здесь нет ни моей заслуги, ни удачи. Выбор стоял между кровью Гиллеля или Шаммаи. Выбрали Гиллеля. И слава Богу.

– Что теперь сделают зелоты? – спросила Беренис.

– Не знаю. Никто не знает. Поживем – увидим. Кстати, меня просили устроить прием для римлян и для наших тоже.

В Иерусалиме избрание Симеона стало событием сезона. Около четырех сотен гостей прибыло засвидетельствовать свое почтение Бенгамалиелю. Среди них некто Менахем Хакоген – высокий, слишком худощавый, но все равно очень видный мужчина – глава сикарий. Он был весь в голубом, но в одежде строгой, без золотых или серебряных украшений. Поклонившись Симеону, Хакоген тихо сказал:

– Мы оба евреи. Я буду помнить это. А ты, Бенгамалиель?

Симеон не знал, кто пригласил Хакогена и приглашали ли его вообще. Что же до Беренис, то она с головой ушла в организацию приема. На момент окончания торжественного мероприятия Симеон позабыл о Менахеме. У Беренис же, со своей стороны, была масса забот. Во-первых, приглашение гостей прошло в очень сжатые сроки. Время позволяло только послать гонцов в Галилею и обеспечить хотя бы символическое представительство. Во-вторых, потребовалось заниматься гостями, среди которых ожидалась не только верховная римская знать из Иерусалима и Кесарии, но и фарисеи с саддукеями, гиллелиты с шаммаитами, зелоты с иродианцами. С набором таких специфических гостей могла справиться только очень умелая хозяйка, возможно, только Беренис. Нужно было составить меню, закупить продукты, пригласить музыкантов, хотя бы на время отложить все предубеждения, наконец, гостей следовало встретить, развлечь и проводить. И все при том, что Иудея была на пределе.