Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 40)

– И да и нет, – повторила она, – как говорят раввины.

– Кстати, я заметил, что Габо беременна, – перевел Симеон разговор на другую тему. – Она замужем? Я как-то не удосужился тебя спросить.

– Она не замужем, так же как и во время своих предыдущих беременностей.

– Так она беременна не первый раз?

– В четвертый, – ответила Беренис.

– Правда? Что же случилось с ее детьми?

– Ну что с ними может быть? – резко ответила Беренис. – Не смотри на меня так. Не съела же я их. Растут себе как дикие зверьки в коридорах этого дворца, очень просторного, кстати.

Симеон глубоко вздохнул и сказал:

– И ты их кормила. Потом уехала со мной на юг. Они болели, ты лечила их…

– Мне этот разговор кажется утомительным.

– Конечно, – продолжал Симеон, – такая позиция с твоей стороны – обман. Тебе вовсе не противна эта тема. Я думаю, эта роль тебе нравится. И в добрый путь. Ты станешь святой и забудешь, что когда-то была почти дьяволом.

– А ты будешь меня любить тогда? – задала вопрос Беренис.

– Не знаю, – ответил он.

Часть четвертая

Беренис вышла из своего дворца и залюбовалась открывшимся видом гор, долин в тумане на фоне голубого неба. Вид отсюда был по-настоящему прекрасен и напоминал театральную декорацию. Сразу перед ней лежали глубокие тени, отбрасываемые неясными очертаниями Храма и его обнесенными стенами дворами, а за ними простирались высоты и бесконечные дали. Ее бабушка выбрала очень подходящее место для строительства дворца именно здесь, на возвышенной окраине Иерусалима. Само пребывание в нем обновляло душу. В стародавние времена все эти возвышенные места считались заселенными богами, но это было так давно, когда люди верили в многобожие и не знали Яхве.

Воздух – чист, прохладен и сладок, как вино, каким он часто бывает в Иерусалиме в ранние часы утра. Погода здесь редко портится.

Вот уже пятнадцать лет, как Симеон и Беренис взяли в привычку проводить самые жаркие месяцы года в Иерусалиме, спасаясь от влажной жары озерного котла в Тиберии. Мало-помалу Беренис полюбила и почувствовала этот город. Со всей своей холодностью и различными запретами, с этими каменными улицами, мрачными стенами, мощными каменными лестницами и брусчатыми дорогами этот город нес в себе замысел и эмоции, был живым в своем собственном, только ему присущем смысле. Он не был мягким, прозрачным, тропическим, как Тиберий, не был и математически распланированным, как Кесария. Иерусалим строился хаотически в течение многих и многих лет. Его улицы извивались, загибались, переходили в тоннели. Стены шли параллельно, вперемежку новые и старые. Новый город перемежался со старым. Вокруг только камень, и никаких скульптур, никаких красок. Беренис вспоминала, когда впервые увидела Афины и поразилась невероятному, живому, колеблющемуся разноцветью города. Стены синего, желтого, зеленого, горячего красного цвета, и нигде нет белых камней, все покрашено, все скульптуры расцвечены настолько искусно, что иногда по ошибке их можно было принять за живую плоть. Но здесь, в Иерусалиме, камень оставался в своем естественном виде. Кирпич, серый гранит, красный и желтый мрамор, синий песчаник – весь этот разнообразный холодный, натуральный камень становился живым только в лучах вечернего солнца или утреннего рассвета. Весь город существовал ради единственной цели, не как Рим, чтобы править миром, не как Афины, чтобы вызывать зависть всего мира и оплакивать дни, которые никогда не вернутся, не как Александрия, как источник богатства и знаний, а для того, чтобы стать опорой Храма Яхве. Каким-то странным и неуловимым образом город отвечал своему предназначению. Даже Симеон, никогда не испытывавший теплых чувств к Иерусалиму, признавался, что он ассоциировался у него со скамеечкой для ног Всемогущего. Сама же Беренис, гуляя по городу, всегда чувствовала это.

И ей нравились его улицы, подъемы и спуски, горы, на которые приходилось карабкаться к небу со странным стеснением в груди, затрудненным дыханием, особенным для Иерусалима. В течение многих лет утренние и вечерние прогулки по улицам Иерусалима превратились в ритуал для нее и Симеона. Им нравились такие прогулки. Шли годы, и в чреве Беренис не зародилось новой жизни. Ей не случилось забеременеть от единственного в своей жизни любимого мужчины. Поэтому Беренис и Симеон заменили друг другу своих нерожденных детей. Они становились все ближе и ближе друг другу, даже не осознавая этого. Когда супруги прогуливались рука об руку, люди смотрели на них и одобрительно кивали.

И этим утром он должен был быть с ней, но в предрассветный час собралось срочное заседание Синедриона. Посыльный пришел за Симеоном, когда еще было совсем темно. Беренис тоже проснулась, увидела его темную, бесформенную фигуру в ночи, затем почувствовала его поцелуй и услышала шепот, предупреждавший, что он должен идти. «С Богом, со Всемогущим», – напутствовала она мужа. Супруги знали, что означает этот утренний вызов. Отец Симеона, патриарх дома Гиллеля, вот уже год как скончался, сын Гиллель был теперь главой дома. Один из братьев – либо Гиллель, либо Симеон – должен был стать носителем титула «наши» – владыки. В древности он переводился как царевич, однако теперь присваивался человеку, избираемому председателем Совета семидесяти одного, или Великого синедриона Израиля. Отец Симеона был первым владыкой. Но сегодня в Совете шла война между домами Шаммаи и Гиллеля. Победа или поражение? Или Гиллели просто сложат оружие? Сегодня в предрассветных сумерках они собрались снова, и Беренис пришлось отправиться на прогулку одной.

Старый привратник Шупа поклонился ей.

– Утро будет добрым для нас, – сказал он, – или мне так кажется, госпожа.

– Как будет угодно Богу, – кивнула Беренис.

«Утро будет добрым», – подумала Беренис. Так много дней начиналось с такого утра, даже несмотря на все мировые невзгоды. То были добрые годы, легкие годы, которые протекли и оставили лишь ощущение тепла. Постарела ли она? И исполнилось ли ей уже тридцать восемь? Рука сама потянулась погладить кожу. Плоть ее была упругой. Несколько дополнительных килограммов прибавились к бедрам и бюсту, но тело все еще оставалось плотным и сильным, груди круглыми и высокими. В темные моменты жизни (она никогда не сбрасывала их со счетов) Симеон говорил ей: «Разве стоит, любимая, бояться наступающей старости под оком Всемогущего?» Во времена своей волшебной молодости она говорила себе: «Разве можно позволять себе такие мысли в такой ясный и чудесный день, как наступивший?»

В такой день хочется жить, ощущать вкус и запах жизни, и сегодня Беренис чувствовала прилив сил. Жизнь кипела в ней с того момента, как она открыла глаза и начала одеваться. Она надела светло-голубую рубашку (этот цвет ей полагался как носителю крови Аарона) и горчично-желтое платье. Рыжие волосы, все еще без единой седой пряди, перехватывал шитый золотом чепец, прибавляя ей роста. Единственным украшением оставалась бриллиантовая заколка на груди.

К тому моменту, когда она подошла к огромному рынку Верхнего города, который с одной стороны охватывал дворец ее прадеда, а дальше стояли дома зажиточных и благородных иудеев, город уже оживал, начиналось уличное столпотворение, и не меньше десятка мужчин и женщин останавливались, чтобы приветствовать ее. На площадь вышла утренняя смена римского караула, направлявшегося в район Храма, – двадцать легионеров, воин со штандартом, офицер и музыкант, периодически дувший в длинный прямой рог – тубу. Среди атрибутов римской оккупации, ненавидимых евреями, туба занимала не последнее место.

Беренис пересекала площадь, не обращая внимания на римский отряд, словно его и не существовало в помине. Но на середине пути она услышала, как центурион отдал приказ своему подразделению остановиться и принять стойку «смирно». Затем, оставив караул стоять в центре площади, центурион подошел к Беренис, низко поклонился и представился, назвав свое имя – Каспер Вентикс. Он сообщил, что видел ее уже три раза и настолько очарован ею, что не смог не воспользоваться предоставившейся сегодня возможностью, чтобы лично не познакомиться. Пользуясь случаем, он обронил, что приходится родственником императору Нерону (по браку, а не по крови, причем дальним, хотя все-таки родственником). Это был молодой мужчина, лет тридцати, симпатичной наружности, почти на три дюйма ниже Беренис.

– Ну вот ты и познакомился со мной, – холодно кивнула Беренис.

Центурион обратился к ней на плохом арамейском. Она ответила на безупречной латыни. Каспер перешел на латынь и не намного лучше, чем на корявом арамейском, объяснил, что стал ее обожателем.

– И чем ты восхищаешься? – задала вопрос Беренис. – В Иерусалиме есть чем восхищаться. Прежде всего нашими манерами, которые к тому же достаточно просты. Мы не досаждаем своим присутствием незнакомым людям.

Она повернулась к нему спиной и пошла. Молодой офицер постоял некоторое время и вернулся к своим солдатам. Те снисходительно улыбались. Он обругал их, рявкнул необходимые команды и продолжил движение. «Всему свое время», – успокоил римлянин себя.

Беренис шла в сторону широкой лестницы, ведущей от Верхнего рынка в Нижний город. Мимо двигался поток водоносов, продавцов свежих овощей и древесного угля. Мужчина, ранее наблюдавший за ее встречей с центурионом, тоже пересек площадь и теперь шел нога в ногу с ней. Это был высокий, приятного вида молодой человек, еще не достигший и тридцати лет. Его отличали широкая кость, орлиный нос с высокой переносицей, коротко остриженная рыжая борода. Одет он был в широкую безрукавку до колен, стянутую на талии голубым поясом из прекрасного шелка, указывающим на его богатство и принадлежность к религиозным кругам. Тонкий символический кинжал говорил о его воинском долге, а шестиконечная звезда на рукоятке напоминала о его претензиях на царское происхождение. Беренис встречалась с ним дважды. Один раз он был гостем в их доме. Ему были присущи ум и блеск, он был молод, от него можно было ожидать многого. Беренис показалось, что со своими дидактическими сентенциями он может стать по временам просто непереносим. Молодого человека звали Иосиф Бенматтафей Хакоген. Какое-то время он жил в Риме, говорил правильно на латыни и бегло писал, а используя латынь, имел обыкновение подписываться именем Джозефус.