Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 39)

– Что мне делать?

– Тебе решать, моя любимая.

– В Израиле полмиллиона рабов. Я их сделала такими? Я поработила их? И где в Торе сказано, что это не правильно?

Симеон покачал головой.

– Разве в доме Гиллеля нет рабов? – воскликнула она.

– Есть, помоги мне Боже, они есть. Так устроен мир, Беренис. Мы меняем мир понемногу, но медленно, очень медленно.

– Тогда что мне делать? Скажи, Симеон.

Она ухаживала за рабом, который просил ее дать ему свободу. Когда она молча покачала головой, раб вынул спрятанный на груди острый осколок камня и вонзил его себе в сердце. Это был мальчик лет четырнадцати – пятнадцати, еврей, насколько могла судить Беренис по его наготе. От него остались только кожа да кости, он мечтал о жизни и свободе, а вместо них принял смерть.

Хозяин рудников Салам Бариюсуф, очень богатый идуменянин, посетил их с редким для него визитом. Он прибыл с тремя десятками солдат, разгневанный слухами, что чужаки на его рудниках сеют ростки недовольства среди рабов и надсмотрщиков. Однако его гнев быстро прошел, когда он понял, что перед ним два самых известных в Израиле человека, которые уже несколько недель спасают жизни рабов, солдат и надсмотрщиков. По отношению к Беренис он сразу стал подобострастным. Унижаясь и оправдываясь за ужасные условия жизни на шахтах, Салам пытался объяснить, что рудники, богатые во времена царя Соломона, теперь почти совсем выработались. Фактически, доложил Бариюсуф, рудник служил только для поддержания жизни его рабов.

– Я куплю у тебя рудник, – неожиданно решила Беренис. – И шахты, и рабов. Назови цену.

Симеон был поражен таким решением не меньше, чем Бариюсуф. Идуменянин трясущейся рукой гладил бороду, делая в уме какие-то подсчеты. Шахты и на самом деле были выработаны. Они едва приносили прибыль, но знает ли об этом еврейская женщина? Вот врач, выходец из дома Гиллеля, имеет, конечно, понятие обо всех этих вещах. Он запросил миллион шекелей. Беренис даже не улыбнулась.

– Ты не учитываешь мои возможности, – спокойно сказала она. – Похоже, забыл, кто я. Ты слышал о силе моего гнева?

Идуменянин нервно осмотрелся по сторонам. Ему было известно, что они пришли сюда с единственным слугой-мужчиной, которого уже похоронили. В его распоряжении были солдаты и надсмотрщики. Чего ему опасаться? Но ему было страшно, и он стал просить Беренис высказать свои предложения.

– Я заплачу тебе десять тысяч шекелей, – ответила она.

Бариюсуф стенал, умолял, протестовал, заламывал руки, и в конечном итоге торг завершился на сумме в четырнадцать тысяч. Беренис выписала поручение на имя Якобара Хакогена, который был ее банкиром в Иерусалиме. Солдат отправили с Бариюсуфом, надсмотрщиков уволили, а рабов отпустили на свободу. Что им было делать на свободе, сломленным физически и раздавленным морально? Рабы побрели на север. Ветер нес песок, и входы в штольни уже начали осыпаться. У Беренис не было ни малейшего желания возрождать прииск. Через год песком покроются все шахты…

Она, Габо и Симеон поскакали прочь от этого места. Симеон говорил мало. Насколько жена узнала его, настолько и он изучил свою жену.

Молва летела впереди них, и когда они достигли Хеврона, толпа горожан сразу же окружила Беренис, умоляя позволить прикоснуться к ней, поцеловать ткань ее одежды, облегчить постигшие их беды. Больные потянулись к ним, и Симеон делал все, что только мог. Одного ребенка, задыхавшегося от приступа астмы, Беренис взяла на руки и сделала ему искусственное дыхание рот в рот, как учил ее Симеон. Тут же разнеслась весть, что она оживила умершего.

Симеон сказал жене:

– Скоро ты увидишь, любимая, что быть святой труднее, чем дьяволом.

Беренис была не настроена к такому разговору.

– Мой отец уже убедился в этом, став святым, мир праху его, – произнесла она. – Но он был святым, который слишком сильно ненавидел. У тебя есть чувство ненависти, Симеон?

Он подумал, прежде чем покачать головой.

– То же и со мной, – кивнула Беренис. – Что со мной произошло, Симеон? Когда я бранила идуменянина, у меня не было ненависти к нему.

В Вифлееме они остановились у Менела Гамозера, последователя дома Гиллеля, который упросил Симеона произнести проповедь в синагоге. Симеон крайне не любил проповеди, тем не менее согласился, хотя жизнь распорядилась по-другому. Тут по Вифлеему разнеслась молва, что в город прибыла Беренис. Вокруг дома Гамозера собралась такая плотная толпа, что пробраться через нее в синагогу не представлялось возможным. Люди просили Беренис выйти к ним, и, когда она поднялась на крышу дома, все впали в безмолвие, хотя некоторые до этого рыдали.

В доме имелась ванна, и Беренис получила возможность полежать в теплой воде до тех пор, пока глубоко въевшаяся грязь не сошла полностью. После всех приключений ее тело стало худым, как у мальчика, груди уменьшились в размере, а длинные ноги стали еще более стройными, словно у девочки-подростка. Она сама не могла определить свой возраст. Сколько ей? Двадцать три или двадцать четыре?

За вечерней трапезой Гамозер обратился к ней:

– Ты не можешь отрицать тот факт, царица Беренис, что горячо любима народом. Не имеет значения людское непостоянство. Народ в своей любви к тебе искренен до конца.

– Я говорил ей об этом, – кивнул Симеон.

Беренис пожала плечами и заметила, что для нее это мало что значит. Ее равнодушие не было позой. Она делала то, что считала нужным. И она еще не осознала того, что любима многими и многими.

– Для Израиля, – продолжил Гамозер, – это совершенно новое явление. Строго говоря, когда я обращаю мысленный взор в глубь истории, единственной героической и независимой женщиной мне видится Дебора. Но она жила слишком давно, когда наши предки еще почитали мать.

– А Эстер? – удивился Симеон. – Хотя мало доказательств того…

– Не о чем говорить, – кивнул Гамозер. Погруженный в науку человек, он упивался своей ученостью. – Эстер – бесспорно апокрифический, хотя и красивый вымысел, вызванный к жизни, когда Израилю потребовалась такая героиня. Но в данном случае с царицей Беренис…

– Как можете вы говорить обо мне так, когда я сижу здесь перед вами?! – воскликнула Беренис. – Все это глупости. О чем вы говорите!

В гневе она покинула комнату.

Рабы, освобожденные в Езион Гебер, каким-то образом добрались до Иерусалима, а с ними пришли и вести о случившемся на руднике. Симеон и Беренис решили не заезжать в Иерусалим и отказаться от первоначального плана провести день-два на вилле Беренис, пока стояла чудесная погода и с гор дул свежий ветер. Теперь, по настоянию Беренис, они решили, не заходя в Иерусалим, двинуться прямо в Галилею. Однако молва вновь обогнала их, и дорога оказалась запруженной многотысячной толпой. Любопытство привело Вендия Кумана, нового прокуратора, на дорогу, где он встретил Симеона и Беренис и пригласил их стать его гостями в городском дворце. С ним был легион римлян, которые пытались сдерживать толпу и ругали горожан на латинском языке. Беренис поблагодарила проконсула и объяснила ему, что они решили вернуться в Галилею.

– Разумеется, – заметил прокуратор, поведя рукой в сторону толпы, – ведь они не ждут от тебя дармового хлеба. – И он добавил с издевкой: – Ты же не собираешься накормить весь Иерусалим, не так ли?

– Вряд ли, – равнодушно отозвалась Беренис.

Тут прокуратор поинтересовался, из-за каких еще благодеяний ее так сильно полюбила толпа, а Беренис произнесла старую поговорку о том, что короткие объяснения удовлетворяют только дураков.

– Но мне кажется, ты не глупый человек, прокуратор, – закончила разговор Беренис.

Позднее Симеон предупредил Беренис, что она рисковала оскорбить прокуратора.

– Думаю, он и не догадался, – возразила Беренис. – Ведь он дурак и жалкий человечишка. И я не собираюсь подбирать слова в беседе с такими людьми.

– Да, – согласился Симеон, – я в этом и не сомневаюсь. Что до меня, то я женился на самой необыкновенной женщине на свете. Тебе так не кажется?

– Не такая уж я необыкновенная по сравнению с моим мужем, – отпарировала Беренис.

– Мне кажется, – говорила Беренис Симеону, когда они вернулись в Тиберий и наконец-то улеглись в постель в ее апартаментах, в ту самую постель, к которой еще пациенткой она вызвала своего будущего мужа, – что я сумею привыкнуть к такому порядку вещей. Это, видимо, присуще нашей семье, если учесть, что и мой отец стал святым среди себе подобных. Он умер не по своей воле и очень быстро. Как ты думаешь, быть может, и мне уготована такая же судьба?

– Надеюсь, что нет. – Симеон улыбнулся.

– Почему у толпы такая короткая память? Ты считаешь, все уже забыли, как меня ненавидели?

– Разве тебя ненавидели? – удивился Симеон. – Или создали для себя некоего демона из собственных измышлений? Именно так надо к этому относиться. Ты ни на кого не похожа, Беренис, моя любимая, и я не верю, что когда-то существовал некто, похожий на тебя. Ты сделала замечательное дело. Накормила людей. Только это одно решило их проблемы. Они были голодны, и ты накормила их.

– Но не ради собственного удовольствия или самолюбования, – равнодушно заметила она.

Она наблюдала за тем, как муж внимательно изучал ее. И Беренис подумала, что раньше не встречала таких мудрых людей.

– Возможно, – согласился он. – А может быть, и нет.