Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 37)

Через эту долину можно было намного сократить путь до южного пригорода, поэтому Беренис и Симеон решили выбрать этот путь, чтобы до заката солнца успеть добраться до ночлега. Их не пугал даже ужас, ожидавший путников в тех местах, которые часто называли в народе «порождением гиен». Беренис, Симеон, огромный Адам Бенур, сопровождавший их в качестве оруженосца и слуги, а также Габо закрыли носы салфетками, смоченными духами, хотя смрад был только одним из характерных признаков долины. К нему следовало добавить собак и шакалов, сотни черных стервятников, а также грабителей и убийц, отвергнутых городом, которые ползали по останкам плоти и отбросов. Обычно благодаря господствующим ветрам ужасающая вонь не ощущалась в Иерусалиме, но бывали времена, когда направление ветра менялось и город накрывала жаркая волна смрада. Вот уже полчаса Беренис и ее спутники ехали по смрадной долине. Единственную фразу за весь этот путь произнес Симеон:

– И все равно это место выше нас. Оно священно.

Они мчались во весь опор и вскоре вышли на южную окраину города, где воздух уже был чист, а Иерусалим висел в золотых лучах заходящего солнца, словно мечта или сон из какого-то другого мира. В доме Хакедрона, где им предстояло провести ночь, ворота были открыты в ожидании высоких гостей. Уставшие, но уже приходящие в себя от дорожных мук, они свернули во двор. Заранее предупрежденные рабы сразу же подхватили их лошадей под уздцы, помогли спешиться и предложили кубки с пенным холодным как лед вином и воду. За спинами рабов в дверях дома ожидали хозяева.

Глава дома, странный старик Баас Хакоген, был несказанно богат и влиятелен. Ему даже пришлось отстроить свою огромную резиденцию за пределами Иерусалима и незащищенной его стенами местности, изобилующей бандитами и ворами всех мастей. Среди них водились иебуситы – разложившиеся остатки древних завоевателей города; зелоты – жертвы гонений со стороны римлян и египтян, страшные и ужасные сикарии – сектанты-убийцы из среды зелотов, которых даже сами они боялись и считали бесчувственными профессиональными убийцами, которые решали все проблемы мечами, пряча их под грязными жилетами. Встречались и эдомиты, полуарабы-полуевреи, жалкие и неприкаянные, которые периодически совершали набеги на южные пустынные земли. Нет, жизнь к югу от Иерусалима была не для ординарных людей, однако Баас Хакоген и был далеко не ординарным человеком.

Следует добавить, что о старике Хакогене говорили, что ему более ста лет. И Беренис поверила этому, увидев впечатляющую сеточку морщин, покрывающих его лицо, его кожу, напоминающую высохший древний пергамент. Четыре поколения потомков ожидали с ним своей очереди приветствовать гостей. Об этом человеке ходили многочисленные легенды. Якобы Баас Хакоген когда-то был верховным жрецом Храма, что он занимал пост командующего над всеми военными при Ироде Великом, что после смерти его тело принесли к Гиллелю Добронравному, который якобы заключил договор с пророком Илией о том, что во искупление каждого своего греха Баас Хакоген должен прожить дополнительно еще по году. Все это, разумеется, было глупостью, сказками, пустыми разговорами. На самом деле Баас Хакоген был заметным религиозным деятелем, обладателем сокровищ: золота, серебра и бриллиантов. Рассказывали, что он когда-то похитил сокровища Храма, причем вынес их под прикрытием и с протекции самого Ирода Великого или, возможно, отца Ирода Антипатера, чего должно было хватить Баасу на сто лет жизни. Однако на деле правда заключалась в том, что ему когда-то посчастливилось взять в аренду медные рудники под Элатом и получить монополию на торговлю оловом с Тиром, куда оно поступало из Корнвалля, что в далекой Британии. Умело управляя своим имуществом и ведя активную торговлю, он добился больших результатов. Когда еще был жив мудрец Гиллель, Баас Адон взялся поддерживать его дом и всегда без колебаний продолжал помогать уже потомкам Гиллеля. Он принимал внука своего чтимого учителя и ребби в качестве гостя своего дома впервые и не жалел усилий, чтобы это событие запомнилось надолго.

Прием поверг в трепет даже Беренис. Здесь были певцы с Крита, танцоры с реки Ганг и ловкие жонглеры из Александрии. За стол село более восьмидесяти человек. Как и в доме Гиллеля, различия по половому признаку не делалось, и так же, как там, никто не объелся и не перепил. Старик, сидевший рядом с Беренис, вытер салфеткой глаза, пытаясь удержать эмоции, и поделился с ней, что значит для его старого сердца видеть наконец объединенными дома Ирода и Гиллеля.

– Ты слышала, я был верховным жрецом, дитя мое. Так оно и было, так и было. Очень, очень давно, почти в начале времен, когда Ирод, твой прадед, был царем всего Израиля, – злой был человек! – и добрый, святой Гиллель являл собой царя сердец благонравных людей. Я знал обоих, мир праху их, воплощение зла с добром. Но кто, кроме Всемогущего, может знать меру добродетели? Сегодня, когда для меня не так уж далеки вечные сумерки, мне кажется, что я уловил ход деяний Всемогущего, смысл его намерений, да простит он меня и будет ко мне великодушным, поскольку Бог скрывает от нас свои замыслы. Я вижу сияние утренней зари, которой, как и Моисей, не должен был видеть, сияние прекрасного и славного будущего Израиля, о котором узнает весь мир. Это сияние откроется и для тебя, царицы Эстер, родившейся вновь. Вам с мужем еще предстоит сидеть на троне, который будет покрепче многих, да, многих. Я говорил о тронах, разве не так? Так вот, трон Ирода был четыре кубита в высоту с херувимами вместо подлокотников… – Старик замолчал. Несмотря на жару, он был укутан в мантию, но его постоянно знобило.

Той ночью Беренис прижималась к Симеону и жаловалась шепотом:

– Мне так страшно, Симеон. Ангел Смерти залетел в этот дом. Я боюсь заснуть.

Он успокоил ее, и в конце концов она уснула.

От Иерусалима они отправились на юг. Их путь лежал через Вифлеем в Хеврон и далее в Биршебу. Но за Хевроном они проезжали Бетаб – беньяминскую деревушку, где родилась Габо. Служанка ехала с закрытым лицом – воздух был сух и горяч, как огонь.

– Ты здесь родилась, – напомнила ей Беренис.

– Будь оно проклято, это место. Никогда не хотела бы видеть его снова, – ответила Габо.

Левее от них лежала страшная дикая Иудея с застывшими обрывистыми скалами, распяленными цвета охры оврагами, напоминавшими вход в чрево ада и тянущимися к Мертвому соленому морю. Жгучий воздух, наполненный тонкой пудрой пыли, оседал в каждой морщинке, каждой складке кожи и глаз. Путешественникам приходилось большую часть пути закрывать лица платками, а подчас зажмуривать глаза, доверяясь маленьким, проворным ливанским пони, которые везли их из Галилеи и самостоятельно находили дорогу. Для Беренис каждый шаг на этом пути превращался в издевательство над собственным телом. Ее донимала жара. Местность вокруг представляла разительное отличие от зеленой прохлады родных просторов. Пыль, огромные голые пространства каменистой пустыни, скалистые обрывы, грязь, нищета редких мелких селений, через которые они проезжали, тощие козы, ищущие корм там, где от голода сдохла бы и ящерица, постоянное ожидание опасности – все это выводило Беренис из себя. И все же это было то, чего она хотела, к чему стремилась. Она не жаловалась, так как обещала, что последует за Симеоном куда угодно, даже в ад. Именно туда она и попала.

Ниже Хеврона, в землях Идумеи, по пути им попался караван, подвергшийся нападению разбойников. Верблюдов увели. Семь погонщиков и один верблюд лежали мертвыми у дороги, восьмой стонал в муках, истекая кровью. Симеон спешился и оказал посильную помощь несчастному, перевязал раны, остановил кровь, дал попить. Они оставались с ним около часа, пока погонщик не умер. Почва пустыни была такая каменистая, что копать могилу было бы бесполезно. Симеон объяснил Беренис, что скоро – в ближайшие день-два – местные жители найдут тела и закопают. Беренис не верилось, что в этой пустыне может кто-то жить. Ее предки по линии Ирода были идуменцами. От мысли, что ее корни лежат в этой каменистой почве, из которой не торчит и травинки, Беренис передернуло.

Путешествие продолжилось. В Биршебе местный постоялый двор оказался настоящим гадючником, до небес провонявшим мочой, человеческими испражнениями и навозом, поэтому они предпочли миновать поселок и установить палатку в чистом поле. Беренис лежала в объятиях своего мужа на полосатом бедуинском одеяле, а над ними как опрокинутый котел тускнело небо с яркими, какие могут быть только в пустыне, звездами. Она увидела черточки от падающих метеоритов и сказала Симеону, что каждая из них отмечает пришествие на землю Ангела Смерти Малака Гамашхита, который постоянно краем глаза следит за Иерусалимом. Этот ангел несет смерть и язычникам, но старается, чтобы евреи не забывали о нем ни на минуту.

– Что еще раз подтверждает, – продолжала Беренис, – отношение к нам как к проклятой нации. Если все остальные стремятся иметь кусок побольше от того, что хорошо, то мы не можем успокоиться, пока не получим львиную долю того, что плохо.

– Ты говоришь слишком заумно, моя дорогая, – заметил Симеон, – но я видел столько смертей от обычных земных недугов, чтобы придавать большое значение твоему Малаку Гамашхиту. Он нисколько не отличается от всех других царей того света – египетского, сирийского, греческого и так далее. А что касается черточек на небе, греки учат, что они – частицы, остающиеся от горящего железа, падающего с неба. Когда я учился в Греции, мне показывали один такой кусочек…