Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 36)

– Куда? – поинтересовалась она.

– В Езион Гебер.

– Зачем?

– Я должен, – просто ответил он. – Там чума, все врачи, которые уехали туда, умерли.

– А если и ты умрешь?

Он пожал плечами:

– Это моя жизнь. Я ее выбрал.

– А моя жизнь? Что моя жизнь, Симеон Бенгамалиель? Я выбирала ее? Или Всемогущий приказал мне: сука, спустись на землю, и с собой принеси на нее проклятие?

– Нет, не говори так, – взмолился он.

– Почему? Потому что это богохульство?

– Против самой себя, моя любимая.

– Как ты смеешь так меня называть теперь! – воскликнула она. – «Любимая»! – Ее глаза пылали яростью и презрением. – По какому праву?

– Я тебя люблю. Разве это уже ничего не значит? – потребовал он ответа.

– Любишь? Такая любовь ничего не стоит!

– Что же тогда? – В его голосе прозвучало нетерпение. – Что ты можешь требовать от меня? Я нищий. Все, что у меня есть, – это одежда на плечах и инструменты хирурга в мешке. Даже дом Гиллеля нам не принадлежит по твоим понятиям. Мы не владеем им, а только пользуемся, если так Богу угодно. И кто ты по сравнению со мной? У тебя дворец в Калки, дворец в Тиберии, огромный дворец в Кесарии, я даже слышал, что дворец хасмонийцев в Иерусалиме тоже принадлежит тебе, оставленный твоей бабкой. У тебя есть вилла здесь, на озере, куда не ступала твоя нога, вилла на водах в Мероне, вилла на море в Тире, а также вилла в Риме, как мне известно. Говорят, что половина собственности в Калки принадлежит тебе: железоделательные мастерские, более тысячи рабов, конный завод под Меггидо, двенадцать плантаций оливковых деревьев и около тысячи двухсот талантов золота и серебра для удовлетворения твоих капризов…

– Кто ты такой? – злобно вопрошала она. – Конторщик? Мне говорили, что ты врач. Однако я нахожу, что у тебя больше способностей в подсчете денег и ведении бухгалтерских книг, чем у когорты египетских писарей.

Она выпалила все это и увидела, как его лицо наливается краской. Он молча покачал головой, и ей стало его жалко.

– Ты богаче самого Клавдия Германика, императора Рима, поэтому издеваешься и насмехаешься надо мной…

– Тогда что это, врач? – выкрикнула она ему в лицо. – Или ты так же плохо разбираешься в женщинах, как я в мужчинах?

В конце концов он обнял ее, именно тогда, когда она уже думала, что зашла слишком далеко и навсегда потеряла его. Пережив все случившееся, она сказала сама себе: «Мне не жить без него, но и ему без меня умереть не дам. Будем жить и умрем вместе».

Много лет спустя Беренис придется вспомнить этот крик души.

Царь Агриппа в своем дворце в Тиберии созвал необычное совещание. По той причине, что сам Гамалиель Бен, пожилой человек, отец, сын святого Гиллеля и нынешний патриарх дома, тем самым в глазах сотен тысяч евреев патриарх всего еврейства земли, и этот самый Гамалиель прибыл в дом Агриппы, в дом Ирода, для обсуждения союза Симеона и Беренис. Царь и патриарх заседали вместе с Гидеоном Бенгармишем, Анатом Берадином, Иосифом Бендавидом и Оманом Бенсимоном. Все присутствующие, кроме самого Агриппы, были людьми преклонного возраста с большим жизненным опытом, богатой событиями памятью, поэтому ими владело странное ощущение, что в конечном счете соединяются судьбы святого и дьявола, дома Ирода и Гиллеля, которые уже соединились с домами Давида и Маттавея. Таким образом, участникам этого союза достанется не только кровь царей и мудрецов, но и осознание принадлежности к Хакогену по прямой родословной, как старцы подсчитали, идущей от пророка Моисея, любимого Всемогущим, и его брата Аарона. Складывался странный прецедент, одновременно и пугающий, и успокаивающий, так как шаг, предложенный любовниками, представлялся почти мистическим своей значимостью и одновременно зловещим по своим политическим последствиям. Вызовет ли это непримиримые противоречия между евреями Иудеи на юге и евреями Галилеи на севере? Проклянут ли евреи юга, почитающие дом Гиллеля, Агриппу за то, что он благословил этот брак? Проклянут ли зелоты, опасающиеся и ненавидящие дом Гиллеля, Агриппу за продажу их права первородства? А как прореагирует Рим?

– Все это очень сложно, – вздохнул Агриппа, на что Берадин заметил:

– Ты скоро обнаружишь, мой мальчик, что все, связанное с еврейской политикой или философией, всегда сложно. Нет ничего простого, и только мудрец в силах во всем этом разобраться.

И что бы они ни обсуждали, в чем бы ни сомневались, сколько бы ни ломали голову над проблемами, им приходилось учитывать волю двух сильных людей. Все, что им оставалось, это на время держать факт будущего брака в тайне, которую все равно многие будут знать, но распространяться об этом не станут.

Таким образом, бракосочетание состоялось в очень спокойной обстановке в доме Гиллеля. Присутствовало не более полусотни человек, включая рабов дома. Стоя рядом с братом, Беренис волей-неволей отметила, насколько странным было все происходящее по сравнению с мрачным достоинством домашних порядков алабарха Александрии, где смерть опередила ее, или дикой роскошью празднования в Калки, когда Ирод Калки брал ее в жены. Но те события для нее не имели никакого значения, настолько смутно запечатлелись они в ее памяти, будто их никогда и не было. Теперь она слушала своего свекра, раввина и патриарха, который произносил:

– Так пожелал Всемогущий, чтобы две плоти стали одной, два сознания стали одним, две крови одной, поскольку кровь – это жизнь, а жизнь – это Яхве – Господь Бог гостий.

Древняя церемония шла в песнопениях на арамейском языке.

– Где контракт? – спросил старик.

Контракт принесли. Беренис стояла спиной к спине Симеона. Его твердые ягодицы прижимались к ее телу, и ее начала охватывать дрожь желания этого мужчины. Три чадры покрывали ее лицо, было душно и тяжело дышать.

– О, дай приданое, – продекламировал Агриппа, чувствуя себя очень глупо оттого, что вынужден повторять слова старика. – Дай утешение в мои последние годы. Дай мне хлеб в голодные дни. Дай укрытие от солнца. Дай мне кров.

– Дай мне приданое! – воскликнул Коген, жрец, который стоял рядом на предназначенном для него месте.

– Возьми, что лучшее его, овцу из его отары, непорочную овцу, закрытый вход, сладость чрева, прими мою мужественность, прими заветные места.

Отрывок звучал на иврите, Беренис овладело беспокойство от возбуждения и нетерпения. К чему вся эта глупость о непорочности? Они же не в пустыне, не было здесь и старого седого грязного шейха, торгующего женами и приданым.

– Мое приданое мало, – сказал Симеон.

– Моего в достатке, – добавил Агриппа.

Затем Агриппа припал на колено и поставил свое имя на контракте, развернутом на полу и представлявшем собой длинный свиток пергамента, исписанного на античном иврите. После него на колени стал патриарх и поставил свое имя. Свиток свернули. Беренис проводили в ванную, где ей предстояло снова пройти омовение, а Симеон подставил огромный серебряный кубок, чтобы его наполнили вином. Кубок пошел по кругу, чтобы каждый присутствующий мужчина приложился к нему, в то время как женщины вышли с Беренис в ванную. Старый патриарх заплакал от радости и подошел к Агриппе, чтобы поцеловать его в губы.

– Благослови тебя Бог в правлении твоем, сын мой, – пожелал старик. – Царь у Израиля добрый и мягкий, а мой дом благословен такой царицей, какой мы не знали со дней Эстер.

Затем на столах под терпентиновым деревом запалили лампы и празднование началось. Беренис смотрела в окно в комнате невесты. Здесь она дожидалась Симеона Бенгамалиеля, своего мужа.

После смерти отца Беренис в Иерусалиме не была ни разу. Прошло уже семь лет. Для посещения этого города время неподходящее. Нечего привлекать к себе внимание и давать пищу сплетням, которыми обрастало ее замужество. Однако Иерусалим лежал на пути из Тиберия в Езион Гебер. Беренис бывала в Иерусалиме ребенком, Симеон приезжал сюда много раз и понимал, почему его жена так мало любит этот город. Иерусалим город холодный. В отличие от Тиберия или Кесарии, в нем не было парков, не было деревьев, и вообще ни одного места, где бы путешественник мог посидеть в тени растений. Ни фонтанов, ни садов с кустарниками и скульптурами. Иерусалим – город из кирпича и камня, плит и булыжных тротуаров. Величественные здания города прятались за глухими стенами, скрывая свое тепло за невыразительными лицами. То были оборонительные сооружения, защищающие от ненависти и кровопролития, так как сам город представлял собой набор фортификаций – возможно, самую мощную комбинацию естественных и рукотворных фортификаций за всю античную историю человечества. Ярус за ярусом, стены и крепости поднимались до самого верха, где стоял Храм – высокое, прочное здание, чьи голые вытянутые стены вызывали скорее трепет, чем восхищение.

Приближаясь к городу с запада, чтобы объехать его и выйти к южным пригородам и цели своего путешествия – дому Хакедрона, Беренис и Симеону пришлось миновать долину Хинном. В других городах во время своего правления отец Беренис, царь Агриппа I, приказал создать разнообразные службы сбора и уничтожения мусора. Однако Иерусалим был настолько велик, настолько быстро рос и расширялся, что никакие меры по упорядочению переработки отходов здесь так и не прижились, к этим обстоятельствам добавлялась чрезвычайная обособленность проживавших там группировок, племен, классов и религиозных сект. Весь мусор, все отходы, помои и нечистоты сваливались в долине Хинном. Ежедневно тысячи голов животных и птиц доставлялись в Храм правоверными евреями священникам для принесения в жертву. Животных забивали и потрошили, а в долину шел нескончаемый поток корзин с отходами. Мясо священники продавали (и съедали сами немалую его часть). Но когда срабатывало одно из двадцати одного древних тотемных табу, проявлявшихся во внутренностях, мясо выбрасывали, в том числе ляжки некоторых видов скота, головы и ноги птиц, ноги парнокопытных. Шкуры всех животных шли на продажу. Все это сваливалось в Хинноме. Трупы дохлых и нечистых животных, умерших за ночь несчастных людей из беднейших слоев, жертв насилия или болезней, забытых или нищих, за чьи похороны некому было платить.