Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 35)

Беренис давала людям хлеб, потому что почувствовала, впервые в своей жизни, непреодолимое понуждение к благодеянию. Это чувство переполняло ее существо, требовало выхода наружу, и она была вынуждена с кем-то разделить его, дать ему выход. И не потому, что ей хотелось прослыть доброй царицей милосердия. Нет. Она просто получала огромное удовлетворение от того, что делала. Ее благотворительный жест не был значительным и не потребовал больших усилий – она только отдала распоряжение смолоть зерно и испечь хлеб.

К тому же она убила человека, не прямо, но сознательно. И своей осознанностью творимого она поставила себя судьей над ним. И пусть он был всего лишь ненавистным поставщиком зерна, спала она уже не так спокойно, как раньше. Лежа без сна во мраке ночи, Беренис обращалась к Всемогущему за прощением. Впервые в своей жизни она молила о чем-то.

Почти все ее встречи с Симеоном происходили в доме Шломо в Тиберии. Со своей стороны ей хотелось бы пригласить его во дворец, провести, не скрывая, по коридорам, пусть бы все посмотрели на него. Однако Симеон был не тем человеком, которым следовало хвалиться на людях. Он приходил и уходил скрытно. Его профессия требовала, чтобы он время от времени отлучался. И Симеон пропадал на день, неделю или месяц, затем во дворец приходил посыльный из дома Шломо и сообщал, что Беренис ждут. Глава дома Шломо, старый Гидеон Бенгармиш, всякий раз оказывал ей должное почтение. Этот старик, как и распятый поставщик зерна, был израелитом из простого рода. Он не имел высокого положения, не мог похвастать древностью фамилии и, несмотря на богатство и влияние, низко кланялся Беренис, когда она входила в его дом, обращаясь к ней как к царице Беренис Бесагриппе. Он отдавал должное ее родословной самым подобающим из подобающих образом и произносил: «Мир вам и вашему дому и вашим предкам: да пребудут они в мире рядом с Всемогущим». Он обладал манерами, более изысканными, чем многие царевичи, даже несмотря на то, что, по всей видимости, происходил из самаритян, а двери его дома были не только постоянно открыты, но и постоянно пропускали гостей.

В просторной, открытой столовой и внутреннем дворике дома Шломо, простиравшемся до самого озера и заканчивающемся широкими гранитными ступенями, можно было встретить самых интересных и самых влиятельных людей Ближнего Востока. То мог быть верховный жрец Иерусалима, путешествующий через Галилею; проконсул Сирии; алабарх Антиока; раввин Барлазен или раввин Иш Кемель, сморщенный индийский философ Будикка, прибывший с берегов Ганга провести свои последние годы в Кесарии в ожидании мудрого царя на белом коне, который поведует ему тайну вечности; Мика Бенюша, проповедующий Евангелие раввина Джошуа, распятого под Иерусалимом полтора десятка лет назад; греческий учитель-философ; архитектор или инженер; провидец из Вавилона; морской капитан из Финикии, развлекающий присутствующих рассказами о чудесах Африки или Британских островов, или любой из сотен евреев, занимающихся торговлей по всему известному миру и имеющих своих представителей и бухгалтерские книги в таких отдаленных местах, как Ирландия и Китай. И конечно же среди гостей встречались многочисленные граждане Галилеи, в том числе, например, Симеон из дома Гиллеля, Агриппа из дома Ирода или его сестра Беренис.

Все чаще там можно было встретить Симеона и Беренис вдвоем, и никто уже не сомневался в сложившихся между ними отношениях. Даже брат Беренис, молодой царь Агриппа, смирился с тем, что его любимая и прекрасная сестра наконец-то отдала свое сердце мужчине.

Что касается самой Беренис, в этих отношениях была вся ее жизнь. Ей уже исполнилось двадцать три, довольно поздний возраст для женщины, чтобы впервые ощутить вкус любви. А для тех времен – очень поздний. Она не просто полюбила, она вся отдалась любви, жила ради нее. Она выпустила на волю чувственные бури, бушевавшие в ней снова и снова, как будто она разряд молнии, вырвавшийся из грозовых туч. Она не спала и рыдала ночи напролет, чего не было заметно благодаря ее превосходному физическому здоровью, и светилась красотой, от которой захватывало дух. Те, кто видел ее впервые, просто впадали в транс, забыв о приличии. Но она всего этого не замечала. Она создала для себя новый мир, центром которого стал Симеон Бенгамалиель. Она слушала все, что он говорил, заставляла себя все это понимать и принимать, жестко контролировала себя, сковала стальными обручами свою вспыльчивую натуру, неукротимый характер, даже более того: она старалась побороть свой ужас перед мужчинами и самим сексом.

И она победила в этой борьбе. Все произошло, когда они были на прогулке с Симеоном в лодке на озере. Он греб на небольшом ялике, а она лежала на подушках, положенных на дно лодки, и поглаживала ногтями пальцев рук его ступни и пальцы ног. Затем он опустил весла и лег рядом с ней. Его темные глаза были так близко, что она видела в них свое собственное отражение. И тогда он занялся с ней любовью. Ее обуял страх, зеленые глаза покрыла пелена ужаса, она лежала под ним застывшая, ничего не понимающая и не реагирующая, но все же держащая себя в руках. Его голос успокаивал ее, постепенно она почувствовала, как понемногу оттаивает под лучами какого-то темного солнца, пока все в ней не воспламенилось. Она зажглась и, извиваясь, выкрикнула всю свою боль, муку и неистовую радость. Затем она растворилась в долгом, нежном и бесконечном выходе из экстаза. Такого с ней раньше не только не происходило, даже в самых диких мечтах она не могла себе представить, что подобное может испытать. Животные, люди наподобие Габо, ее рабыни, потаскухи и наложницы при дворе – да, но не Беренис…

Опустилась ночь, она скинула одежду и через борт лодки соскользнула в воду. Симеон не умел плавать, что удивило ее, и Беренис пообещала научить его, но он покачал головой, уставившись с беспокойством и восхищением на эту длинноногую смуглую женщину, чья бронзовая кожа светилась радостью и свободой рожденного в воде существа…

– Помоги мне залезть в лодку! – крикнула она. Ей не было стыдно. Она извивалась на дне лодки голая, а он удивленно наблюдал за ней. – Ты все еще любишь меня, Симеон? – спросила она. – Не царицу, а такую, как я сейчас – распутницу? Тебе стыдно, да?

Он кивнул.

– Ты как большой глупый дрессированный медведь. Смейся, смейся надо мной. О! Ты настоящий еврей!

– Ты самая красивая женщина на земле, – ответил он наконец. – Такой нельзя быть, мне кажется, в тебе есть что-то дьявольское, но я готов вырвать свое сердце из груди ради тебя.

– Что ты говоришь! – прокричала она, смеясь над ним. – Как и вся твоя семья, ты, может быть, очень мудрый, но совсем не умный. И мне не нужно твое сердце, если оно не в твоей груди.

– А если оно останется на своем месте?

– Тогда я хочу, чтобы оно было моим. Навсегда.

О таком развитии событий нельзя было и думать. Оно было чересчур редким, чересчур захватывающим, чересчур невообразимым, чтобы воплотиться в жизнь. Поэтому от Фригии до Александрии, во всей той части мира, которая была территорией еврейских земель, во всех еврейских городах, еврейских анклавах, среди язычников, которые подмечали каждое движение, сделанное евреями, на всем этом обширном пространстве люди пристально наблюдали за романом Симеона с Беренис Бесагриппой и живо обсуждали все его хитросплетения. «Дьяволица, вавилонская потаскуха» обольстила отпрыска дома святых. А поскольку дом Гиллеля вызывал восторг отнюдь не большинства представителей еврейской аристократии, то им предоставлялась хотя и неожиданная, но радостно встреченная возможность подорвать идейные основы этого дома. В синагогах Галилеи, где доминировал дом Шаммаи, проповедники-зелоты в полной мере использовали обсуждение союза так называемой добродетели с дьяволом.

– Остерегайтесь! – вопили они.

Однако хлеб, который Беренис раздавала страждущим, был настоящим, и его вкус во рту был сильнее всех этих воплей.

Агриппа позвал сестру к себе и поблагодарил за инициативу с раздачей хлеба. Потом он спросил:

– Как долго ты собираешься продолжать это?

– Всегда.

– Прекрати! – Агриппа улыбнулся. – Всегда не существует, ты это знаешь так же хорошо, как и я.

– Я люблю его, брат. Он – единственный человек, которого я когда-либо любила. Да, есть еще ты, но ты мой брат, что бы о нас ни говорили. Он мужчина и мой любовник.

– Он же из рода Гиллеля – врач без шекеля за своим именем.

Беседа в таком тоне была в тягость Беренис. Она терпела ее, потому что ее брат был царем. Но ее ум мог противостоять и более сильным мужчинам, чем Агриппа. Она только напомнила, что ему-то следовало бы уже получше узнать ее, чтобы продолжать высказывать подобные обвинения.

– И все равно он нищий, – настаивал Агриппа, чувствуя, что это его главный аргумент.

А поскольку дом Ирода еще не производил ни одного отпрыска, равнодушного к деньгам, было мало вероятно, что Беренис станет из него первой.

– У меня достаточно денег для нас обоих, – пожала плечами Беренис.

– И ты собираешься за него замуж?

– Если он меня возьмет, – ответила Беренис.

Вслед за братом и Симеон, к величайшему ее расстройству, выдвинул те же аргументы, подчеркнув, что не в силах осознать ее богатства. В это время она гостила в доме Шломо (семь недель отделяло их от того памятного случая в лодке). Тогда Симеон сообщил Беренис, что собирается уехать.