Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 33)
Неожиданно старик прервал свою речь:
– Разговорился я не в меру, – сказал он. – Такова уж болезнь стариков…
День прошел как сон. Нереальный, он тянулся целую вечность. Беренис утомилась, и Дебора отвела ее в дом. Комнаты там были большие, но без излишеств, с побеленными стенами. Их охлаждали вентиляционные отверстия под потолком, через которые поступал прохладный воздух. Вентиляция дома представляла собой чудо инженерной изобретательности. В комнатах стояла простая мебель, незатейливая и подобранная со вкусом. Беренис легла в постель и только закрыла глаза, как сразу уснула. Ей казалось, что она попала в чрево матери. Потом ее качали в колыбели. Было ощущение полной безопасности, как будто она овца, а ее пастух – сам Бог. Ей снился дом Гиллеля, где ее ждали. Во сне ей сказал кто-то: «Приди, царица евреев». Голоса вознеслись в мощном призыве «Аллилуйя», и она увидела себя идущей впереди массы людей.
Ее разбудил ясный чистый высокий голос мальчика, звенящий, как стеклянный колокольчик:
– Слушай, о Израиль! Господь наш Бог! Господь един!
Это был призыв к молитве перед заходом солнца. Протирая глаза, она подошла к окну погружающейся в сумерки комнаты и выглянула во двор. Мальчику было лет тринадцать. Он стоял в тени двухколесной повозки, сложив ладони рупором, и пел снова своим высоким чистым голосом:
– Слушай, о Израиль! Господь наш Бог…
Приходилось ли ей слышать что-нибудь более красивое? Беренис не знала ответа. Взгляд ее скользнул на темно-синее небо над Галилеей, солнце уже скрывалось за холмами. Двор наполнялся людьми: мужчинами, пришедшими с поля и вышедшими из дома и школы, путешественниками с дороги, которые преодолели большой путь, чтобы принять участие в вечерней молитве в доме Гиллеля. Сначала народу было мало. Но потом становилось все больше и больше. Двор заполнялся толпой. Беренис спустилась из своей комнаты и вошла на кухню. Там жарили барана. Гас ли когда-нибудь огонь на этой кухне?
Отец Симеона прошел через двор, уже полный народу. Люди расступались перед ним, и он важно шествовал мимо них, одетый с головы до ног в величественные одежды для молитвы. Старик остановился на платформе из камня рядом с двухколесной повозкой и продекламировал сотый псалом:
– Господь добр. Доброта его бесконечна. Его правда переживет века.
Так началась служба.
Симеон сопровождал Беренис на пути в Тиберий. Золотая луна поднялась над холмами, и в ее свете они шли не спеша и первое время молча.
В голове Беренис крутились самые разные мысли, и ей казалось, что Симеон тоже что-то усиленно обдумывает. Когда она в конце концов заговорила, в ее голосе звучали насмешливые нотки.
– Поскольку я тоже кое-что понимаю в людях, – начала она, – весь мир представляет собой то, что он есть на самом деле: распоротое брюхо забитой свиньи.
– Можно и так на него посмотреть, – согласился Симеон.
– А можно посмотреть иначе? То, что у нас осталось за спиной, – сады Эдема?
– Нет, только ферма.
– Дом Гиллеля не знает ненависти, зависти, страстей?
– Это так. Нет того, с чем все эти вещи связываются в сознании людей. Мы только стараемся, чтобы никто и никем не восхищался.
– Тогда подробнее расскажи, где и как возник этот дом? Мне рассказывали историю об оборванном мальчике из Вавилона. Но теперь о бедности позабыто, разве не так?
– Мы не считаем бедность благом. – Симеон пожал плечами. – Так считают в секте Шаммаи, но для нас голод и деградация – проклятие.
– А ваше благополучие – собственность, скот, еда – откуда они у вас? – настойчиво интересовалась Беренис.
– Беренис, – отвечал Симеон, – мы не представляем угрозы для вас или вашего дома. Еду нам дают люди, как дали землю и дом, чтобы могла существовать школа и было место для Гиллеля. Мой дед никогда не просил, но и не отказывался, когда давали. Почему вы сомневаетесь в нас и ненавидите?
– За что мне вас ненавидеть? – Она пожала плечами.
Симеон ничего не ответил, и они продолжили свой путь в тишине. Но душа Беренис продолжала терзаться и болеть. Наконец она не выдержала:
– Из-за вас я себя чувствую варваром. Варваром! А весь этот медовый поток ханжеских разглагольствований о любви! Ох, и надоели вы с ними!
Симеон не отреагировал. Она ускорила шаг. Несколько позже он поинтересовался:
– Почему?
– Что – почему?
– Почему мы тебе надоели со своими разговорами?
– Потому что это ложь.
– Согласно нашему учению, в любой лжи содержится доля правды…
– Меня очень мало заботит, чему вы учите, а обсуждать это нет желания вовсе.
И опять они шли, храня молчание. Но теперь она чувствовала, как его рука касается ее. Ощущение от соприкосновения рук было таким необычным, что она напряглась, как дикий зверь, учуявший опасность. Потом он взял все-таки ее за руку. Беренис не пыталась высвободиться, но ее рука была безжизненной. Напряженность и скованность не проходила. При этом она не находила причины нахлынувшего на нее страха.
Стражники у городских ворот сбились в группу в тени, их басовитые голоса перемешивались с визгливым смехом девиц. В Тиберии обращали мало внимания на дисциплину и должный порядок в войске. Ведь им не угрожал никакой противник, а с севера и с юга на границах стояли римские легионы. Беренис опять покрыла голову, так что никто не узнавал ее. Они дошли до дворца, и, когда Симеону вроде бы пора было прощаться, Беренис на мгновение прильнула к нему и пригласила взглянуть на озеро с дворцовой пристани.
– Такой ночью, как сегодня, озеро кажется прекраснейшим творением в мире.
Симеон ответил просто:
– Такой ночью, как сегодня, ты мне кажешься прекраснейшим творением в мире.
Беренис не прореагировала, только рассеянно подивилась, почему она не обратила внимания на его высказывания в таком роде. Как только они вышли на каменный причал, Беренис стала рассказывать о своем детстве и детстве брата Агриппы, о том, как они не уходили с берегов озера.
– Древняя легенда гласит, что под Гешуром – это старое-старое название озера и земель к востоку от него – существует целый город, в котором живут люди, и мы боялись, что однажды они схватят нас и увлекут с собой в пучину…
На озере ловили рыбу рыбаки с факелами, свет от которых отражался на поверхности воды. Слабо доносились отзвуки голосов.
– …Но ведь ты не слушаешь меня.
– Я наблюдал за рыбаками, Беренис.
Он взял ее за плечи, повернул к себе и приподнял ее лицо за подбородок. Она подумала, как это хорошо, когда с тобой мужчина высокого роста, и больше ничего не почувствовала. Симеон пристально смотрел на нее. Беренис тоже взглянула ему в глаза, однако, когда он попытался привлечь ее к себе и поцеловать, она напряглась и отпрянула. Симеон лишь сильнее притянул ее к себе. Беренис безуспешно сопротивлялась. В конце концов она со всей силы ударила его по лицу.
– Да что с тобой, чего ты так боишься? – мягко спросил Симеон, отпуская ее от себя.
Беренис осела на прохладные камни причала. Симеон опустился на колено перед ней, но она не обращала на него внимания, закрыв лицо руками.
– Ты всегда так боишься? – повторил он.
Беренис кивнула. Все в ней протестовало, она хотела одного, чтобы он убирался прочь. Но не проронила ни звука.
– Да, да, разумеется, боишься.
– Уйди, – прошептала она с мольбой в голосе. – Уйди и оставь меня в покое.
– А потом, Беренис? Что потом? Вся жизнь будет пустой, как сухая тыква?
– Она и так пуста.
– Совсем не обязательно. Открой лицо, Беренис.
Ее руки опустились. Он наклонился к ней, поднял на ноги, распрямился и встал рядом с ней.
– Разве я желаю тебе вреда?
– Ты женат, – взмолилась Беренис, чувствуя, как ослабевает ее внутреннее сопротивление, как паника охватывает сердце, которое уже стучит пугающими волнами.
– У меня нет жены, – возразил Симеон. – Когда-то я был женат, Беренис. Моя жена умерла. Хоть я врач, но не сумел спасти ее. И остался без жены. Мне двадцать восемь лет, уже четыре года, как я вдовец. После смерти жены не поцеловал ни одной женщины и ни одну не любил. Но тебя, Беренис, люблю. Люблю всем сердцем, закрываю глаза и вижу тебя так же ясно, как наяву.
– Ты глупец, глупец, – рыдала Беренис. – Ты же знаешь, кто я? Проклятие Израиля, потаскуха рода Ирода…
– Мне кажется, я знаю тебя лучше, чем ты сама.
– Я не достойна ни одного мужчины…
– Позволь мне решать, – мягко проговорил Симеон, обнимая Беренис.
Она попыталась сопротивляться, но через мгновение сама прижала свое лицо к грубому полотну его рубахи, упиваясь его мужским духом, его мощной твердой грудью, его могучей силой. Волны страха отступали. За Симеоном, его сокрушительной силой она чувствовала себя как за каменной стеной. Медленно, с опаской она подняла на него глаза. Он начал ее целовать. Страх еще шевелился в ее душе, но Беренис уже могла его сдерживать, управлять им, наслаждаясь новым, жгучим, чудесным явлением в ее жизни – ее целовал мужчина. Впервые.
Вибий Марк, проконсул Сирии, прибыл из Дамаска. Он привез с собой Ачона Бараврима – сухого, с поджатыми губами еврея, занимавшего монопольное положение в торговле зерном по всей Сирии и обладавшего значительным влиянием. По предварительной договоренности в Тиберии находился новый прокуратор Иудеи Вендий Куман. Все вместе они посетили царя Агриппу.
В Тиберии всегда наступали напряженные времена, когда тот или иной римский правитель прибывал сюда с визитом. И не только потому, что Тиберий, построенный евреями на пустом месте, был более еврейским городом, чем Иерусалим, а потому, что улицы давали приют десяткам, если не сотням зелотов – озлобленных, хорошо вооруженных последователей дома Шаммаи. Римские стражники, которые сопровождали правителей, всегда перемещались по городу настороженно и группами от трех-четырех до десяти человек, но никогда поодиночке. Сегодня они были еще настороженнее, чем обычно. Видели – никто из прохожих на улице им даже не улыбается.