Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 32)

Речь Симеона и ее страстность поразили Беренис, поэтому она не произнесла ни слова, когда он взял ее за руку и повел к столам. Само собой разумеется, ей некогда было и подумать, о чем говорить с семьей Гиллелей. Весь мир для нее предстал в новом свете, а сам дом Гиллеля виделся то сумасшедшим домом, то мечтой человечества. Но все-таки скорее сумасшедшим домом, поскольку Беренис никогда не относилась к тем, кто не может отличить реальность от мечты. А если это так, люди, его населяющие, подобрались здесь один к одному. Тот же врач был сумасшедшим с самого начала, когда срывал шторы и жалюзи в ее апартаментах и провозглашал свои немыслимые теории по поводу медицины и здоровья. Тогда он говорил о ней, а теперь ей. Но от этой перемены его слова все равно оставались бессмысленными для простого мира богатства, притворства и амбиций, в котором она жила всю свою жизнь.

– И воры сюда приходят, – в конце смогла произнести она.

– Воры, убийцы, грешники и даже святые, а также черти тоже. А это, Беренис, мои родственники: мой отец Гамалиель, сын Гиллеля из Вавилона, основавшего наш дом.

Отец поклонился Беренис. Он оказался старше, чем она ожидала, глядя на него издалека. Обходительный, мягкий, мигающие голубые глаза прятались за лохматыми белыми бровями. Старик наблюдал за ней и сейчас поступил в отношении ее очень мудро. Он отломил кусочек хлеба, обмакнул его в соль и предложил ей.

– Возьми хлеб и окажи мне честь, дитя мое, – произнес старик. Она взяла хлеб. – Ешь, пожалуйста. Я всегда надеялся, что мой сын приведет к нашему столу женщину, но чтобы такую красивую…

Беренис принялась за еду.

– Это – моя мать Сара.

Симеон с удовольствием наблюдал, как сильные белые зубы Беренис жадно пережевывают посоленный хлеб.

– Добро пожаловать и мир тебе. А в красоту я вглядываюсь глубже, чем мой муж.

– И вам мир, – ответила Беренис. – Если Бог и одарил меня красотой, она не принесла мне счастья. Мне понравился ваш хлеб. Благословен будь дом, где хлеб земли имеет свой вкус.

Старик засмеялся от удовольствия, а Симеон представил Беренис своего брата:

– Он преподает разум и хаос и способен убедить тебя, что два этих понятия равноценны. Возможно, это так и есть.

– Мы преподаем, изучаем и практикуем медицину, – пожал плечами старик.

– Я видел тебя, – кивнул Гиллель-младший. – Как ты входила в ворота. Я сразу заметил, что ты поразительная женщина…

– Спасибо.

Симеон представил свою невестку:

– Дебора.

– Из дома Шаба. Мы живем через реку на земле Гада. Я замужем уже девять лет, но до сих пор чувствую себя чужой для здешних мест.

– Какая глупость, – заявил Гиллель.

– Быть может, ты снимешь платок? – спросила Сара. – Или ты считаешь нужным держать голову покрытой?

– Голову? – переспросила Беренис, на мгновение смешавшись.

– У тебя красивые глаза, – отметила Дебора. Члены этой семьи в своих наблюдениях были простыми и прямыми, как дети. – Они напомнили мне бесстыдную Беренис, царицу, избави ее Бог от своего гнева.

Тут она осознала, что сказала что-то не то, и поняла, с кем имеет дело. Беренис даже не успела развязать платок, чтобы все увидели ее прекрасные волосы.

– Я съела ваш хлеб, – хриплым шепотом произнесла Беренис, поперхнулась и попыталась подняться. Слезы хлынули по ее щекам. Сара обняла ее. Беренис никак не ожидала такой силы в руках этой пожилой женщины.

– Отпустите меня, – еле выдавила из себя Беренис.

– Нет, нет, – запротестовала Сара с горечью в голосе. – Скорее я сама уйду, чтобы никогда не видеть этот прекрасный дом снова. Нет, потому что, если ты покинешь нас, обиженная нашей жестокостью и глупостью, это будет значить, что дом Гиллеля никому не нужен и скоро погибнет. Пусть он тогда обратится в прах.

После этих слов Беренис уже не сопротивлялась. Гамалиель, сын Гиллеля, обратился к ней:

– Окажи нам честь и позавтракай с нами. Перед тобой на столе вкусная еда и хорошее вино.

Симеон все это время молчал и только наблюдал за Беренис, прищурив глаза. Она чувствовала на себе этот взгляд сквозь пелену окутавшей ее, как маленькую девочку, жалости к самой себе.

Гамалиель-отец рассказывал Беренис о своей жизни, о Симеоне, его последнем ребенке. Здесь же за столом сидели дочери, внуки и правнуки, с которыми Беренис никак не удавалось разобраться. Большинство представителей младшего поколения Гиллеля помалкивали, глазея на Беренис. Ведь перед ними предстала не просто странная зеленоглазая женщина с локонами рыжих волос, а сама царица Калки. Для этих детей с их детским представлением о географии земли, которые никогда не видели царицы, Беренис ассоциировалась с царицей цариц, владычицей всех евреев и, возможно, царицей всех язычников тоже. Но в то же время имя Беренис ассоциировалось с ее недоброй репутацией и пугало их. Отец связал их дома браком, но связующая нить оставалась очень тонкой.

– К слову сказать, – сказал Гамалиель, – я знал твоего прадеда Ирода Великого. Он приходил сюда, как ты знаешь, повидать моего отца – Гиллеля. Они встретились, и мой отец приветствовал его. «Итак, святой встречает дьявола?» – спросил Ирод. Он был совсем не глуп, отнюдь нет, дитя мое. Это был крупный, красивый человек с огромным обаянием. А мой отец ответил ему: «Если примерить то дьявольское, что есть у вас, на мою святость, а мою репутацию на то, что я есть на самом деле как человек, окажется, хотелось бы сказать, что субъективные оценки обоих нас чрезвычайно искажены». Ирод разразился раскатистым смехом. Он был умным человеком, да сохранит Всемогущий его многострадальную душу в добре и неге. А мой отец был мудрым и завещал нам отличать, где ум и где мудрость. Таким образом, Ирод Великий разделил с нами хлеб и отведал нашей соли здесь, под этим терпентиновым деревом. За одним столом с твоим кровным предком сидел и я – ваш покорный слуга. Тогда я впервые понял, какое проклятие для человека быть царем…

– Как все это случилось? – спросила Беренис. – Почему мне об этом ничего не известно? Я живу в нескольких милях отсюда, но все, что слышала о доме Гиллеля, не представляло ничего более, чем насмешки и выдумки.

– Потому что твой отец нас опасался, и его отец тоже. Здесь было что-то, чего они опасались. А позже, уже во времена твоего отца, Беренис, он увидел, что не царский дом Ирода, не царский дом Маттафея, не римляне решают судьбу Израиля или судьбу еврейства во всем мире, а также, дай Бог, вероятно, и судьбу самого этого мира. Нет, судьбу решают не они. – Старик помолчал и кивнул на зелотов, мирно трапезничающих на другом конце стола. – Судьбу их или нас. У Израиля своя судьба. Либо дом Шаммаи, – он понизил голос, – опирающийся на меч и копье и чьим проповедником стал Зелот, либо дом Гиллеля, уповающий на любовь и чей проповедник – врач. Где бы ни находились сегодня евреи, везде, где стоят синагоги, от реки Ганг до берегов Корнволла, для них Израиль поделен между двумя домами, отличными во всем: Шаммаи и Гиллеля.

Беренис не могла согласиться с ним и стала возражать. Несмотря на всю силу красноречия старика, его слова не произвели на нее должного впечатления. Она была не чужда политике. С младенческих лет Беренис впитывала азы власти, и по мере ее роста в их доме главной темой были именно религия и политика, а разговоры о погоде, одежде и еде всегда оставались в стороне. Дом Ирода жил и дышал проблемами городов и народов, мощью армии и амбициями царевичей. Она знала, что такое власть. Или, по меньшей мере, думала, что знала. Для Беренис власть – это деньги и ресурсы, золото и железо, медь и зерно, торговля и суда, военные корабли и обнесенные стенами города, налоги и подати, церковные десятины. Все, что составляет кровь и плоть власти, а не то, о чем разглагольствует старый еврей-философ, сидя под дубом и проповедуя нечто абстрактное: любовь и страсть.

Симеон внимательно следил за Беренис. «Сравнивает меня с другими женщинами, – думала она с беспокойством. – Почему он молчит?»

Гамалиель-отец кивал. Как ни странно, он понимал ее.

– Десять лет назад, – отвечал он, – ты была еще маленькой девочкой, и во всех этих горах обитало так мало зелотов, что в одной синагоге им было бы просторно. Сегодня их тысячи, а завтра?

– Они всего лишь бандиты, фанатики, несущественный фактор. Отряд наших конных стражников одним махом выметет их из Галилеи, – заверила Беренис.

Один из зелотов отложил хлеб в сторону и взглянул на нее. Услышал ли он ее слова? Нет. Он сидел слишком далеко.

– Я бы не торопился с выводами, – задумчиво произнес брат Симеона.

– Мы должны вызывать у тебя беспокойство, – заявил старик. – Должны, дитя мое. И я не шучу. Все-таки я – еврей и разговариваю с последним представителем рода хасмонцев. Разве я могу не чтить тебя?

Беренис без слов покачала головой. До сих пор она еще не встречалась с такими людьми. Как только в ней вызревали ярость или вызов, они уводили ветер из ее парусов и оставляли для нее только любопытное свечение своего чувства.

– А что такое еврей? – продолжал старик. – Мы в доме Гиллеля отвечаем на этот вопрос так: единственное различие между евреем и язычником заключается в осведомленности. Таково значение нашего соглашения, которое мы заключили с Богом, и более половины столетия преподаем это вероучение в своем доме под дубом. И отсюда наше учение прокладывает себе пути по всему миру. По нашим подсчетам, со дня смерти нашего любимого отца, мир праху его, около миллиона гоев стали евреями. Понимаешь, что это означает? Ты видела: царь Полемон прошел обряд обрезания, а теперь представь полмиллиона таких операций. Такова вера и притягательная сила того, что мы заронили в души людей, такова сила сострадания. Есть ли у нас противоречия с Иродом? С Римом? С Египтом? Думаю, нет. Сегодня в мире Всемогущего существуют только две значительные силы – Рим и иудаизм. Если идеи дома Гиллеля восторжествуют, иудаизм победит. Но те… – Опять он взглянул на зелотов. – Да, наши двери открыты перед членами дома Шаммаи. Мы никого не отвергаем, но для зелотов мы – проклятие. Они не осмеливаются поднять против нас руки только потому, что люди нас слишком любят. Зелоты по-прежнему проповедуют свои идеи. «Смерть всем римлянам!» – кричат они. Еврей не может есть за одним столом с язычником, разговаривать, торговать, делить крышу над головой с ним. Нам следует отгородиться стеной от всего остального мира, отвергнуть всех, кто к нам пришел посмотреть то, что у нас есть хорошего. Далеко на юге дом Шаммаи захватил монастыри и выгнал из них женщин. Ими овладело фанатическое безумие, которое они называют Законом, они спрятались в нищете своих нор и щелей. А здесь, на севере, они живут ради войны и мечтают о войне. И с каждым днем их становится все больше. Их число растет, потому что они заронили в молодых людях мечту о власти и славе, а также возвращении прошлого величия, что на самом деле принесло только горечь…