Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 31)
В данный момент дворовые рабы или слуги (Беренис трудно было определить их положение – настолько свободно они себя вели и так естественно разговаривали друг с другом) выносили столы – вернее, столешницы из сбитых досок, положенные на козлы, – и простые скамейки в тень огромного дуба, готовя место для полуденной трапезы. За четырьмя тут же сооруженными столами было достаточно места, чтобы усадить полсотни человек. Одни мальчики остались на лужайке, другие, воспользовавшись свободой, с гиканьем бросились бегом со двора, третьи пошли к столам со свертками с едой. Никто никем не командовал, не давал распоряжений, но все шло как-то естественно ловко и организованно. Поток людей вливался в дворовые ворота: рабочие с полей, загорелые на солнце и блестящие от пота; пастухи; женщины, которых Беренис видела стирающими белье в ручье, а сейчас несущие огромные корзины с бельем на головах; служанки с ведрами свежей воды. Как ни странно, среди входивших оказались два высоких, сильных и грязных бандита, которых Беренис уже видела утром этого дня в банде зелотов. Бандиты вели себя спокойно, без чванства, но и без тени смущения, вошли как к себе домой и заняли места за столом.
Цепочка рабов понесла нескончаемый поток съестного из кухни: тарелки с огурцами и луком-пореем, огромные миски с фруктами, подносы с копченой рыбой, финики, инжир и виноград, оливы и репчатый лук, а также лепешки теплого, ароматного, круглого, как блины, хлеба, ну и, конечно, вино и воду.
Наблюдая за тем, как накрывали столы, Беренис призналась себе, что даже царь, ее брат, не сможет устроить такой стол просто так каждый день. Что же тогда, подумалось Беренис, это за дом Гиллеля, свивший себе гнездо в плодородной долине, расположенной в нескольких километрах от Тиберия?
Как бы в ответ на вопросы Беренис появился человек, которого она сразу узнала. Это был Симеон. Он стоял в дверях дома по ту сторону двора и наблюдал за людьми, собравшимися под деревом. Слева от него стояла женщина средних лет. Ее волосы были уложены в высокую прическу, отчего она казалась выше, чем была на самом деле. Справа – пожилой худой мужчина с бородой, отмеченной седыми прядями, одетый в синюю полотняную рубашку до колен, подпоясанную на вавилонский манер. Симеон беседовал с ним по пути от дома к дереву. Только подойдя к поляне, уже в тени, Симеон увидел ее. Он что-то шепнул своим спутникам, оставил их и направился, обогнув столы, за которыми люди уже приступили к еде, прямо к Беренис. Удивление на его лице сменилось выражением совершенно неподдельной радости. Он не взял ее за руку и даже не протянул свою, а стоял перед ней робко, совсем не как доктор у постели пациента. Отличие Симеона из дома Гиллеля от Симеона-врача было связано не с ситуацией, а с присущими ему чертами, манерой, самим бытием. Он смотрел на нее такими глазами, какими мужчина смотрит на женщину, на ее запыленные ноги, дорожное платье, платок, повязанный на голове, чтобы скрыть потоки рыжих волос.
– Давно ты здесь, моя госпожа? – задал он вопрос.
– Может, час.
– Прости меня за то, что оказался плохим хозяином и не встретил тебя.
– Я провела этот час с пользой для себя. Мне удалось послушать, о чем говорят в вашей школе.
– Так сложилось, что для моего брата Гиллеля нет на свете ничего привлекательнее звука своего собственного голоса. Проходи, пожалуйста.
Он провел ее к той стороне двора, где стояла старая скамья, затем позвал раба и распорядился принести таз с водой. Симеон встал на колено перед Беренис и расстегнул ее сандалии.
– Тебе надо быть там? – спросила Беренис, кивнув в сторону столов.
– Там? Ты имеешь в виду полдник? Нет. Нет, я согласен с моим благословенным учителем Гиппократом в том, что три четверти физических недугов, терзающих человечество, проистекают от переедания, а не от недоедания. Пусть едят, хватит на всех. Когда дом Гиллеля обедает, мир останавливается.
Рабы вернулись с водой, Симеон налил ее в таз и начал мыть Беренис ноги.
Ей мыли ноги не раз, но никто не делал этого так, как он: легко и естественно. Везде, где его руки касались ее тела, по коже пробегал озноб. Ей хотелось зажмуриться и сказать: «Продолжай, мой дальше и дальше, смой все, что болит, раздражает и мучит. Очисти меня». Однако это были мысли, вызванные странностью ситуации. А ощущение от того, о чем она не знала раньше, могло ее беспокоить больше, чем от того, что уже было знакомо. Омывая ноги Беренис, Симеон узнал ее сразу…
– А это, – добавил он, – довольно странно. Ты ведь совсем на себя не похожа.
– Потому что не видно моих волос.
– Нет. Мне кажется, ты рассердишься, если я скажу. – Симеону пришлось повысить голос, иначе его не было бы слышно в гуле голосов, доносившихся от столов.
– Ничто не сможет рассердить меня здесь.
– Хорошо, что так, – кивнул Симеон.
– Я не поняла.
– В тебе здесь нет ни ненависти, ни злобы. Ты всегда была зла на что-то. Какое озлобление! Не будь это богохульством – думать о Всемогущем как о женщине, я бы сказал, что мне вспомнились рассказы из Торы – то место, когда Бог разозлился на Моисея. – Тут он добавил, улыбнувшись: – То был самый натуральный гнев, если ты понимаешь, о чем я говорю.
– Мне непонятно, насмехаешься ты надо мной, хвалишь или бранишь?
– Не браню. – Он вытер ее ноги холщовым платком. – Насмехаться и хвалить – да, это можно, когда имеешь дело с царицей…
– И все-таки ты не удивился, увидев меня здесь? – спросила Беренис.
– Удивился? Нет! Возможно, в глубине своего «я» мы пришли к убеждению, что весь мир придет в дом Гиллеля. Рано или поздно будет именно так. В таком убеждении есть свои основания. Сюда приходили цари, прокураторы, проконсулы, тетрархи, алабархи, царевичи, жрецы, и только небеса знают, кто еще. И многие разочаровывались. Все, о чем они так много слышали, оказалось простой галилейской фермой, сельским поместьем, и далеко не самым крупным в Галилее. Ты тоже разочарована, царица Беренис? Нет, мне не хотелось называть тебя так.
– Мне многое здесь непонятно. А ты можешь называть меня Беренис? Я буду звать тебя Симеон, и будем друзьями. У меня никогда не было друзей. Хочешь быть моим другом, Симеон?
– Если пожелаешь. А что тебе здесь непонятно, Беренис?
– Просто… – Сандалии она уже надела. Чистым ногам было прохладно и уютно. Она намочила полотняный платок, вытерла лицо и руки. – Все это. Что это? Кто вы? Секта, партия? На вдохе вы связываете себя с фарисеями, на выдохе – опровергаете их. У вас нет оружия, отсутствует злоба, здесь не видно солдат, и тем не менее к вашему столу пришли двое зелотов как к себе домой. Утром на дороге я видела их. Они со своими сподвижниками кляли судьбу за то, что упустили арабский караван, который бы иначе они разграбили, а людей поубивали…
– Зелоты тоже сюда приходят, – согласился Симеон. – Почему нет? У них нет своего дома, у многих нет земли, крыши над головой, а здесь они могут на часок обрести покой и насытиться. Разве кому-то от этого плохо?
– Плохо? Не понимаю тебя. Твой брат проповедует любовь и сострадание…
– Как и все мы.
– …и хулит Тору…
– Нет. – Симеон улыбнулся. – Мы чтим Тору, но людей чтим больше. Что здесь еще необычного?
– А все это. – Она повела рукой в сторону столов, внезапно ощутив голод при запахе горячего хлеба. – Что это значит?
– Люди проголодались и теперь насыщаются. Так заведено в доме Гиллеля, – пояснил Симеон. – Когда такое станет невозможным, дом Гиллеля погибнет.
– Но это? Ох, я слышала о эссенах и их монастырях в пустыне у Мертвого моря. Но они-то святые, а их общий стол – алтарь Бога. Они не имеют жен и едят только корки хлеба с водой…
– И живут в бедности и отбросах, возвеличивают эти отбросы и молятся бедности. Они ненавидят женщин и боятся их. Их святость можно измерить силой вони, которая от них исходит, а набожность – криками, раздающимися из их мрачных и отвратительных гнезд. Чем больше они страдают, тем сильнее этим гордятся. Попади к ним мудрый человек или просто грамотный – инженер, архитектор или врач, – они будут шарахаться от него как от чумы. Они боятся знаний и превозносят невежество. Чем сильнее они порют друг друга плетьми, тем больше, по их мнению, прославляют Всемогущего. Они надолго покидают монастыри, чтобы вернуться исхудавшими и голодными, и на все это спрашивают одобрения Бога. И тебе нравится такая жизнь?
– Они же фанатики, – сказала Беренис, – зато святые.
– Ха! Беренис, ты повторяешь чужие слова. Ну и святые!
– А как вы почитаете Всемогущего? – поинтересовалась Беренис.
– Как подобает людям, мне думается. В доме Гиллеля нет места ненависти. В Торе сказано, что Всемогущий создал человека по своему подобию. Поэтому для нас тело человека свято – это самое совершенное и лучшее творение Бога. Не накормить человека – грех. Ненависть к еврею или язычнику – грех. Таких вещей мы стараемся не допускать. В равной степени мы не хотим носить оружие. Если будет нужно, то умрем, но не поднимем руку на человека. Мы считаем, что любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине – священна и совершенна сама по себе. И работаем над тем, чтобы понять смысл любви и страсти, стремимся познать оба чувства. Мы – евреи, но ни один язычник никогда не был отвергнут домом Гиллеля, а их приходило много. Но хватит нравоучений и проповедей. Пойдем со мной, Беренис, я познакомлю тебя с моими отцом и матерью, а также другими членами семьи.