Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 30)

Перед слушателями расхаживал высокий мужчина. В первый момент Беренис показалось, что это сам Симеон Бенгамалиель, настолько велико было сходство в движениях и фигуре. Но это был не он, а молодой учитель, жестикулирующий в такт своим шагам. За его спиной стоял деревянный стол, на нем кувшин с водой, стакан и развернутый свиток, как потом оказалось – Тора. Он показал на него рукой, краем глаза увидел Беренис и кивнул ей, не прерывая урока. Кивок означал: добро пожаловать, садись и оставайся с нами, если хочешь. Она постояла на границе тени, а потом опустилась на землю. Ноги подломились под ней, тень показалась прохладной и приятной после проведенного на горячем солнце утра. Она устала и с удовольствием отдыхала здесь.

– Закон, – говорил учитель, постукивая пальцем по раскрытому свитку. – Почему нас зовут людьми Закона?

Поднялся худенький веснушчатый мальчик лет четырнадцати, прочистил горло и ответил, что для евреев приверженность Закону превыше жизни.

– Неплохо, – откомментировал учитель, одобрительно кивнув мальчику.

Еле слышно издалека доносилось пение женщин, стирающих одежду на берегу ручья. Насекомые зудели и плясали в жарких лучах солнца за пределами тени от терпентинового дерева. Беренис никогда не встречалась с подобной школой.

– И все-таки, как можно быть приверженным чему-либо превыше самой жизни? – произнес учитель после непродолжительной паузы. – Звучит-то твой ответ привлекательно. И все же… А что скажешь ты, Аврам?

– Я умру за Тору, – настаивал худенький юноша.

– Нисколько не сомневаюсь. Однако твоя мысль не очень-то вдохновляет, когда вокруг столько радостей. Или я ошибаюсь? Все утро я думал о рыбалке. Умереть – и не будет никакой рыбалки. Никогда больше. Это не радует, ты согласен?

Слушатели отреагировали на слова учителя легким смешком, Аврам размышлял, не спеша с ответом. Убеждение в том, что перед ней очень странная школа, росло у Беренис с каждой минутой.

– Что есть Закон? – задал вопрос учитель.

– Тора.

– Что есть Тора?

– Пятикнижие. А именно: Книга Бытия, Исход, Левит, Числа и Второзаконие. Пять книг Закона, которые были написаны рукой Моисея и продиктованы дыханием самого Всемогущего.

Учитель, продолжая прохаживаться перед собравшимися, глубоко вздохнул и заметил, что получил более подробный ответ, чем просил.

– Садись, Абрам, – приказал он. Теперь его рука опять коснулась свитка. – Мне бы еще хотелось подчеркнуть тот факт, что Тора – это книга. Прекрасная и единственная в своем роде – но всего лишь книга. Это, надо признать, последние наблюдения. Во времена моего деда Гиллеля, благословенна его память, который открыл здесь школу, Тора считалась источником волшебной силы, живым существом. Но Всемогущий не терпел такого отношения к Торе. – Он указал на другого мальчика: – Давид, ты знаешь рассказ о язычнике, который пришел к Гиллелю изучать Тору?

Давид поднялся, почесал голову и подтвердил, что знает рассказ. Все они его знали, кроме Беренис, и тут не было двух мнений.

– Перескажи его нам, и мы его обсудим, – распорядился учитель.

– Язычник пришел из Партии, – начал Давид. – Он шел издалека…

– Из какого далека, Давид? – перебил его учитель. – Философии никогда не вредила географическая точность.

– Месяц пути? – неуверенно спросил Давид.

– Пешком? На ишаке? На коне? Вряд ли это точно. Предположим, триста парасангов. Ими измеряют расстояние персы. Как сказано, он прибыл из Гекатомпилоса, что в центре Партии. Продолжай.

– Он прошел весь долгий путь, – продолжал Давид, – в надежде, что сможет стать евреем. Он нашел ребби Гиллеля и сказал ему: «Я хочу изучать Закон, ребби, чтобы стать евреем и знать Всемогущего как единственного Бога». На что тот ответил: «Тогда я научу тебя Закону. Вот он: возлюби ближнего своего, как самого себя. В этом весь Закон. Все остальное – комментарии к нему».

– Все? – сказал учитель. – Я слышал эту сказочку тысячу раз. До сих пор не могу слушать ее равнодушно. Таким образом, Закон – это Тора. Однако ребби дал из нее комментарий одного-единственного предписания: возлюби ближнего своего, как самого себя. Если это Закон, то, без сомнения, он важнее комментария. Суть намного выше комментария. И суть должна существовать даже без него…

Поднялся мужчина средних лет, несколько раз прокашлялся и извинился за вторжение, а также за вмешательство в разговор. На вид он был благополучным человеком, так как был хорошо одет. Из его объяснений стало ясно, что он занимается торговлей жемчужными жерлицами и разнообразными изделиями из раковин. Сейчас направляется из родного города Дамаска на рынок морских раковин в Тир. Для него большая честь, которую он ожидал не один год, своими глазами увидеть место, где святой Хилле провел последние годы своей жизни. Он горд тем, что находится среди учеников школы Гиллеля и может час-два послушать урок. Мужчина попросил прощения за то, что осмеливается не согласиться. Ведь если у еврея отнять его право не соглашаться, что ему тогда вообще останется?

– На самом деле, что? – улыбнулся учитель.

– Итак, ребби… – начал торговец из Дамаска, но был остановлен предостерегающим жестом. В доме Гиллеля словом «ребби» следовало пользоваться весьма осмотрительно.

– Мое имя – Бенгамалиель, – пояснил учитель. – и я не раввин. Это звание в нашем доме считается очень высоким…

Еврей из Дамаска развел руками в знак понимания и согласился, обратившись к учителю с обычным приветствием – «адон» или «мой господин, сын Гамалиеля». Он только что выслушал рассказ о первом Гиллеле.

– В синагогах Дамаска, – заметил торговец, – слова Гиллеля к язычнику передаются несколько иначе. Он сказал язычнику: «Не вреди другим, и не навредят тебе». В этом весь Закон, а остальное – комментарий.

– Разумеется, – согласился учитель. – Да, именно, именно так и было сказано. И это бесспорная истина.

– А другое?

– Тоже верно.

– Но как два высказывания о Законе могут быть правильными? – стал горячиться торговец. – Если первое – весь Закон, то как другое может считаться тем же? Если они одно и то же?

Он подождал. Мальчик Давид сел, вслед за ним уселся и путешественник.

– «Не вреди другим», – задумчиво произнес учитель. – Здесь мы имеем негатив. «Возлюби ближнего своего» – позитив. А в целом они связаны.

Торговец чуть покачал головой. Учитель продолжал:

– Не сразу доходит, но поразмышляйте об этом. Мое намерение заключалось в том, чтобы обсудить с детьми реакцию на действия Гиллеля. О да! Тут же посыпались громы и молнии на его несчастную голову, из Иерусалима к нему понаехали ученые фарисеи и халдеи. Они спросили у Гиллеля: «Ты отрицаешь, что Всемогущий в Торе?» На что тот ответил: «Всемогущий везде». Этого ученым было недостаточно, и они решили узнать, может быть, он отрицает, что Тору вдохновил сам Всемогущий? «На свете нет великой книги, которую не вдохновил бы Всемогущий», – ответил ребби. Он не старался выглядеть умным, умным не был никогда, разве что мудрейшим человеком на свете, но не умным. Для этого ему не хватало дара. Тогда халдеи задали вопрос: «Ты отрицаешь, что Тора вышла из-под руки Моисея, да помнится имя его во веки веков?» – «Разве может еврей отрицать такое?» – сказал ребби. А когда его спросили: «Ты признаешь, что Тора священная книга?», он это признал. Тогда ему выдвинули обвинение: «Но ты заявляешь, что это комментарий. Что может быть более святым, чем Закон?» – «Многие вещи, – ответил он. – Всемогущий более свят. И мои дети тоже. Потому что, если я сожгу Закон в пламени, Всемогущий простит меня, но, если я подвергну пламени детей, он никогда меня не простит. И еще хочу сказать вам, любовь священнее Закона…»

Тут учитель сделал паузу, налил себе воды и выпил.

– Халдеи возмутились, – продолжил учитель. – Они закричали: «Что ты сделал с Богом?» – «Разве Бог настолько слаб, чтобы я с ним мог сделать то или иное?» – возразил ребби.

– Зено! – проворчал торговец из Дамаска. – Разве я приехал в дом Гиллеля, чтобы слушать проповеди Зено?

– Ох, нет, нет, – мягко возразил учитель. – Мы не стоики, и ребби никогда не был стоиком. Ведь стоики заявляют, что человек может жить только в образе героя, самостоятельно строя свою судьбу, свое бессмысленное существование, признавая это и не боясь ничего. Достойный человек, проповедовал Зено, это мудрый человек, и он любит своего ближнего. Там, где стоики заявляли: «Бога нет, а есть холодное разумное объяснение природы и бытия», Зено утверждал, что «Всемогущий сам творец природы и бытия». Греки хотели бы видеть в Боге разум. Но без любви разум лишен чувства. Когда фарисеи спросили, как ребби определяет Бога, тот не ушел в философские дебри, как это делает почтенный Фило Александрийский, входящий в транс от непознаваемости Бога. Это все игры умных людей. Ребби не был умным, и он ответил, что природа Бога в любви, а бытие Бога в сострадании.

Он снова выпил воды и затем предложил путешественнику из Дамаска:

– Побудьте с нами немного. Нам многое еще нужно обсудить. Столько пробелов в ваших знаниях, что потребуются часы, чтобы их заполнить. В школе мы обсуждаем многие вещи, но все равно узнаем слишком мало…

Рассуждая так, он направлялся к купцу, его голос звучал все тише. Теперь уже Беренис его совсем не слышала. Тем временем класс распался на мелкие группы мужчин и мальчиков. То тут, то там вспыхивали жаркие дискуссии. Потом группки стали собираться вокруг Гиллеля Бенгамалиеля. По каким-то причинам все происходящее напомнило Беренис то, что она читала о Платоне. Ей показалось, что школа Сократа в Афинах, скорее всего, мало отличалась от виденного ею сейчас. Все стали подниматься с земли, она тоже, отряхнув пыль с платья. Женщина с двумя детьми, темноглазая и миловидная, прошла мимо, кивнув и слегка улыбнувшись. Никто не спрашивал, кто она или почему здесь. В целом складывалось впечатление, что здесь то место, где каждому и всем рады и куда приходят все кому не лень.