Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 28)

– Я приду завтра, – пообещал он. – Тем не менее не хотелось бы, чтобы ты все время лежала в постели. Пойди погуляй в саду. У вас прекрасные сады. Когда идешь по улице, видишь только глухую стену, а здесь прямо-таки страна чудес. Тебе должно быть хорошо здесь.

– Вы очень умны, фарисеи, – произнесла Беренис. – Вы думаете, счастье можно найти в садах? Или где-то еще в этом дворце?

– Откуда мне знать, моя госпожа. Я никогда не жил во дворцах. Но для нас, тех, кто смотрит на дворец снаружи, он кажется прекрасным, смею тебя заверить. Кстати, мне не нравится, что ты относишь меня к фарисеям, так же как и тебе не нравится называться царицей Беренис.

– Но ты же и есть фарисей, – обидчиво возразила Беренис.

– В известной степени ты права. Ты можешь считать, что мы в доме Гиллеля близки по взглядам фарисеям, но все же не настолько, как вам кажется. Мы сами по себе, когда это того стоит…

– Что значит – сами по себе?

– Люди приходят к нам за нашими знаниями, а как одним словом объяснить суть наших знаний? Мое имя – Симеон Бенгамалиель. Я ношу имена одного из трех поколений нашего дома…

– Никак не пойму, о чем ты толкуешь, – прервала его Беренис.

Он пожал плечами:

– Я приду завтра.

Врач ушел. Она опять осталась одна. Разочарованная и злая. И все-таки послушалась его совета: пошла погулять по саду. Помощники, слуги и господа вышли поздравить Беренис с выздоровлением. Она могла представить, как женщины вернутся к себе, чтобы посплетничать: «Я видела ее в саду. Расстроена? Не похоже, моя дорогая. Ничто не может расстроить Беренис. Если бы ты расправилась со своим отцом и детьми, разве что-то могло бы вывести тебя из равновесия? Не верится, что она могла заболеть».

Беренис сорвала красный цветок и прицепила его к волосам.

Теперь они скажут: «Посмотрите на цветок в ее волосах». И станут удивляться, почему она еще и не танцует. «Это был бы танец смерти, который исполняется в Тире по подходящим случаям».

Но ко всему этому Беренис была равнодушна. Ее больше занимали собственные переживания. Она вспомнила эпизод из детства. Беренис как-то наблюдала, как из кокона появлялась бабочка. Тогда ей очень хотелось понять, знал ли кокон, кем станет. По-детски наивно она представляла себя в коконе, окруженном радостью и благополучием. И еще не осознала, что полюбила. Когда на следующий день Симеон не появился, тепло души остыло, а разочарование перешло в ярость, не оставившую место любви. Через день утром он пришел. Она встретила его грубо и высокомерно:

– Где ты был вчера?

– Умирала женщина. Я немного облегчил ее страдания, – ответил он.

– Молодая?

– Теперь она уже мертва.

– Тем лучше для нее. Как ты посмел не прийти?

– Ты трудный человек, – вздохнул он. – Очень трудный.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве можно тебе это объяснить? Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Мне бы хотелось видеть тебя привязанным за ноги и утопленным в озере с выпущенными кишками.

– Да? – Он попытался взять ее за руку и пощупать пульс.

– Ты мне больше не нужен! – прокричала Беренис, вырывая руку. – Не хочу иметь с тобой дела. Я выздоровела. Убирайся!

Симеон пристально посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

– В тебе столько ненависти, что это сбивает меня с толку. Всемогущий одарил тебя, как немногих женщин, – сильное и здоровое тело, величайшая красота и ум. И, обладая всем этим, а также богатством, положением, властью, ты не пользуешься ими, только исходишь ненавистью. – Теперь он стоял перед ее кроватью. – Да, я думаю, ты исцелилась. Исцелилась, насколько это возможно. И помогай тебе Бог.

Он повернулся и вышел из комнаты.

С минуту она лежала на постели, а потом зарыдала. Никогда раньше она так не плакала. Все ее тело сотрясалось. Это было что-то новое.

Шли недели, и постепенно скандал, возникший в связи с венчанием Беренис и Полемона и последующим расторжением брака, перестал оставаться главной темой для обсуждения в еврейских кругах. Не то чтобы его забыли, просто другие темы вышли на первый план. Куспий Фад, новый прокуратор Иудеи, продемонстрировал свое дурное понимание евреев, силой проложив путь во внешний двор Храма и потребовав изъять церемониальные одежды верховного жреца. Это был незрелый подход к проблеме взятия евреев под контроль. И пусть Исмаэль Барфаби считался продажным во многих других делах, но перед лицом такого надругательства со стороны язычника он рванул рясу на груди и призвал своих левитских копьеносцев умереть вместе с ним в борьбе с римлянами. В считанные часы весь Иерусалим встал с оружием в руках, каждый еврей вооружился тем, что попало под руку, хотя бы ножом или дубиной. Столкнувшись с всеобщим недовольством народа, Фад отступил, однако послал гонцов в Кесарию за своими легионами. Тем временем наиболее здравомыслящие головы в Иерусалиме отправили послание молодому царю Агриппе. Тот поспешил в Иерусалим, загнав двух лошадей, где он уговаривал, умолял, обещал и морочил голову, и все ради того, чтобы вразумить прокуратора. Фад согласился не предпринимать резких шагов до получения ответа из Рима, куда Агриппа уже направил делегацию с петицией. Довольный тем, как молодой человек сумел справиться с ситуацией, император Клавдий поддержал его. Жреческий совет пригласил Агриппу зачитать текст из Торы перед народным собранием в Иерусалиме. По такому случаю он выбрал из Книги Бытия главу 44:18, в которой говорится:

«Тогда Иуда приблизился к нему и сказал: «О, мой господин, позволь слуге твоему, молю Тебя, молвить слово моему Господу и пусть гнев Твой не обернется против слуги: ведь ты как фараон».

Это был блестящий выбор, и если толпа в Иерусалиме не смогла осмыслить его суть, то образованные люди высшего общества все поняли. Они хвалили Агриппу и сравнивали его с молодым Соломоном. Выслушивая восхваления в свой адрес, он на некоторое время позабыл о сестре.

А Беренис в это время одолевали свои собственные проблемы. Когда не стало сил терпеть мучений, когда все болело и стонало от одиночества и желания, она обратилась к Оману Бенсимону – пожилому помощнику Агриппы – и спросила:

– Расскажи мне о доме Гиллеля, где он находится и кто эти люди?

Отнюдь не глупый старик отнесся к вопросу с осмотрительностью и ответил расплывчато. Мол, между домом Ирода и домом Гиллеля лежит пропасть широкая, как океан, и глубокая, как впадина Мертвого моря.

– Кровавая месть? – поинтересовалась Беренис. – Когда-то пролилась кровь и теперь дело в отмщении?

– Как ни странно, совсем нет, – ответил старый Бенсимон. – Ни в одном поколении твоего дома никто и никогда не поднимал руки на дом Гиллеля. Даже твой венценосный прапрадед Ирод Великий. Существует предание о том, что, лежа на смертном одре и зная, что ни один человек на свете – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок – не прольет и слезинки по нем, Ирод призвал своих советников. Он спросил, как ему умереть, чтобы весь Израиль проливал по нем слезы. Они ответили, что самое простое – это приговорить ребби Гиллеля к смерти. И они были правы. Но знаешь, царица Беренис, он не стал этого делать…

– Почему? Он испугался Гиллеля?

– Да.

– Ни за что в это не поверю.

– Не поверишь? Что тогда сказать тебе? – Старик пожал плечами. – Прошло уже полвека…

– А когда Гиллель умер, – заинтересовалась Беренис, – плакал весь Израиль?

– Везде, где были евреи, все они плакали, – осторожно ответил старик.

– Не верю, что Ирод испугался его.

– Что тебе сказать? Гиллель был святым, а цари боятся святых.

– Все это глупости, – заявила Беренис. – В наше время нет святых. Это как глас Божий. Раввины рассказывали мне, как Бог разговаривал с Моисеем, Аароном, Джошуа, Гидеоном, Давидом и всеми остальными. А кто слышал голос Бога в наши дни? Ты слышал глас Бога?

– Ты разговариваешь со мной так, будто я ученик Гиллеля, – пожал плечами старик. – А я сенешаль дома Ирода и даже не почитатель Гиллеля и мало знаю о нем, царица Беренис. Тем не менее, даже исходя из моих слабых знаний, основанных на слухах, ребби никогда не слышал глас Божий.

– Я и не сомневалась. Но ты так и не сказал мне, почему наши дома разошлись.

– Почему горы высокие, а море глубокое? Потому что так захотел Всемогущий.

– Ты говоришь со мной, как будто я ребенок или полоумная, – сказала Беренис. – Берегись, старый сенешаль, как бы не пришлось пожалеть, что потешался надо мной.

– Ах, моя госпожа! – взмолился старик. – Прошу прощения. Бог мне свидетель, что тебе сказать? Дом Гиллеля – проклятие дома Ирода. Так было, и так будет. Не я это придумал. Просто таков естественный порядок вещей.

– Понятно. А скажи мне, Оман, где они живут?

– Как – где?

– Ну, где их дом, место пребывания. Куда идти, чтобы найти дом Гиллеля? Или они прячутся?

– Они не прячутся. С чего им прятаться? Никто никогда не поднимал руку против них, ни цари, ни зелоты, ни римляне, ни варвары. Нет. Им нечего бояться, и живут они в мире и покое. И недалеко от Тиберия, кстати. Когда выйдешь из главных ворот, поверни на дорогу к морю. Через час пешком дорога пойдет направо. Она не очень хороша, но через десять или пятнадцать минут приведет тебя к дому Гиллеля.

– Оказывается, ты хорошо знаешь туда дорогу.

– Ах! – Старик развел руками. – Всего лишь по слухам.

В старых сказаниях говорится: то был первый случай, когда Беренис отправилась пешком по дорогам Израиля. Но это для красного словца и по большому счету нелепо. Возможно, если бы Беренис была еврейской царевной, выросшей за стенами дворца Ирода в Иерусалиме, сказания содержали бы некоторую правду. Но она росла в Галилее, где мало больших строений и еще меньше гаремов, где ребенком она свободно бегала по лесам, как дикий зверь, и плавала в воде, как рыба. И где ее греческие учителя идеализировали человеческое тело, его ловкость и силу. Итак, к проселочным дорогам она была привычна. Хотя это, конечно, не римские дороги с твердым покрытием, рассчитанные с математической точностью, а проторенные повозками колейные пути или горные тропы.