Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 25)

– «Бедный Полемон», «бедный Полемон»! Мне надоел до смерти этот бедный Полемон. И если это все, что ты хочешь мне сказать, брат, иди прочь и оставь меня в покое.

– Нет, погоди, Беренис, я просто выразил свое отношение к нему. На деле он неряха. Тоже отвратительное слово, но как еще иначе его назвать? Существуют же мужчины – неряхи по натуре. Полемон – один из них.

– Да! – воскликнула Беренис. – Бедный Полемон, приказавший убить двух своих жен и готовый убить третью. Он приговорил собственного брата к смерти, затем лишь, чтобы лизать пятки римлян и твердить: любите меня, любите меня. Бедный Полемон!

– Черт бы меня побрал! – воскликнул Агриппа с отчаянием в голосе. – Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать Полемона. Но если уж ты о нем заговорила, то должна знать. Брак был расторгнут до отъезда Барфаби в Иерусалим, а Полемона в Тарс. Полемон разразился пустыми угрозами вернуться сюда с пятьюдесятью тысячами воинов и спалить Тиберий вместе со мной. Вот уж полная глупость! Он не может собрать даже десяток конников без специального согласования с Вибием Марком и чтобы не напугать евреев в Тарсе. Так я ему и сказал, подчеркнув, что и мой, и его троны – одинаковая иллюзия. Мое царствование дозволено Римом, и, по большому счету, я не намного счастливее тебя, как мне кажется. Счастье никогда не было устойчивой чертой жизни ни Иродов, ни хасмонов. И чего ты добиваешься, сидя в темной, душной комнате, обиженная на весь белый свет?

– Оставь меня в покое.

– Вот именно, в покое, Беренис…

– О нет, нет, довольно речей, брат. Оставь меня. Просто уйди и больше не беспокой!

Итак, Агриппа ушел. Прошло три дня. Он сидел в тронном зале, когда услышал высокий, хорошо знакомый голос Габо – гнусавое блеяние беньяминки, ругающей стражу и требующей впустить ее к царю.

– Впустите ее, – распорядился Агриппа. – Стража ведь знает, что она от моей сестры. У них что, не хватает ума обойтись без криков и ругани?

С порога Габо повторила сказанное Агриппой почти слово в слово:

– Можно подумать, я покушаюсь на твою жизнь, мой господин Агриппа! – возмущалась она. – Стала бы я отнимать у тебя время пустыми разговорами? Неужели этим глупым галилеянам не понятно, что я слуга твоей сестры, и если пришла, то дело не терпит отлагательства?

– Ладно, Габо, – успокоил ее Агриппа. – Что стряслось на этот раз?

– Теперь она лежит на кушетке в темноте, уставившись в пустоту, молчит, ничего не говорит, не ест и не пьет, как будто собралась умирать. И она умрет.

В полном отчаянии Агриппа послал за врачом Симеоном Бенгамалиелем. Он также передал, что в случае необходимости готов сам лично прийти в дом Шломо. Гидеон Бенгармиш, как глава дома, лично прибыл во дворец, чтобы оповестить Агриппу: сообщение его принято и конный гонец уже на пути к Симеону.

– Он будет здесь, – заверил Агриппу Бенгармиш. – Даю тебе слово.

Свое слово он сдержал, и на следующее утро, когда солнце поднялось достаточно высоко, Симеон Бенгамалиель появился во дворце и был сразу же препровожден к Агриппе. Всегда внимательный к своим гостям, Агриппа распорядился принести хлеб, фрукты и вино для Симеона. Только после того, как доктор поел, он начал разговор, внимательно и с любопытством рассматривая Симеона и пытаясь понять его реакцию. В свою очередь Симеон изучал царя, размышляя про себя. Когда его пригласили сюда как хирурга для обрезания язычника, то в этом был смысл, а вот в консультации по поводу состояния здоровья прославившейся дурной репутацией Беренис – Симеон его не видел. Агриппа почувствовал это.

– Могу представить себе, что ты сейчас думаешь о моей сестре… – начал он.

– Только то, что думает о ней весь Израиль.

– Ах! Ну, это даже не дипломатично. – Агриппа вздохнул. – Весь Израиль может ошибаться. Очень даже сильно.

– Я выражаюсь откровенно, – убежденно произнес Симеон.

– Неужели?! По-моему, таковы все фарисеи. Интересно, насколько это правда? Запомни, Симеон Бенгамалиель, с детства меня учили, что фарисеи – слуги дьявола, а дом Гиллеля – прибежище зла…

Симеон даже не улыбнулся.

– Тебе все это забавно? Истина – ложь, клевета – правда. Ты никогда не задумывался над тем, что нас, меня и мою сестру, просто оклеветали? Что мы – совсем не такие чудовища, как о нас говорят?

– Именно так я и думаю, – кивнул Симеон.

– Да? Ты знаешь, что, когда мать-еврейка хочет утихомирить свое дитя, она говорит: «Веди себя прилично, а то тебя заберет Беренис!» Интересно, не правда ли? Моей сестре всего двадцать лет, два месяца осталось до ее двадцать первого дня рождения, и ей приходится жить с сознанием того, что клевета стала обычной в нашей жизни. В Палестине не найти еврея, который не был бы убежден, что это она убила своего отца. А ведь мы видели собственными глазами, что отравил его римский князь Германик Лат. Ты слышал разговоры о том, что она убила сына алабарха Александра?

– Да, – подтвердил Симеон.

– Он был уже мертв, когда ее привели взглянуть на него в первый раз. Ей было всего четырнадцать. Мне продолжать?

– Нет, – решительно возразил Симеон. – Не надо передо мной заступаться за сестру. Я – доктор, а не судья. Как я полагаю, ты позвал меня как врача. Хотя не понимаю, почему именно меня.

– Я верю в тебя как в целителя, – сказал Агриппа. – Я люблю сестру. Но не в том грязном развратном смысле, как нам приписывают. Для нас, кроме друг друга, никого больше нет на свете. Если ты в состоянии понять меня. Теперь она умирает. Но я не хочу ее потерять.

– Умирает? Что с ней? В чем ее недуг?

Агриппа рассказал, и Симеон неуверенно покачал головой.

– Нет, – проговорил он. – Ты позвал не того, кто вам нужен. Я не раввин, не маг и не лечу наложением рук. В нашем доме Гиллеля мы относимся к таким вещам с отвращением и осторожностью. А врач не может излечить болезнь души.

– Тогда она умрет. – Агриппа выглядел подавленным. – Она не позволит, чтобы ее лечили наложением рук, скорее умрет.

Наступило долгое молчание. Симеон уставился на стол с остатками завтрака и перебирал подвешенный к поясу мешок с медицинскими инструментами. Агриппа с закрытыми глазами слушал их слабый звон. Потом он открыл глаза, чтобы встретиться с взглядом фарисея. Симеон кивнул:

– Я ее посмотрю. Сделаю все, что могу.

После этих слов Агриппа повел Симеона Бангамалиеля в апартаменты Беренис. Их, как всегда, охранял Бенур, которому было сказано, что царице нужен врач.

– Я поклялся умереть за нее, если будет нужно, – заявил страж Симеону.

– Да-да, я это знаю, – нетерпеливо оборвал его Агриппа. – Но как раз сейчас никто не должен умирать ради моей сестры. Требуется только, чтобы ею занялся опытный врач. Она должна выздороветь. Вот врач Симеон Бенгамалиель. Когда он войдет, моя сестра, не очень сдержанная по натуре, может довольно сухо встретить его. Тем не менее мы должны войти и вылечить ее. Ты понял, Адам?

Гигант кивнул.

– Даже если она начнет звать на помощь, ты не должен входить или вмешиваться.

– О нет. Нет! Моя жизнь принадлежит ей, я обязан ее защитить.

– Но прежде, чем защищать ее жизнь, моей сестре следует поправиться. Вот врач. Он будет ее лечить. Более того, приказываю тебе не соваться в апартаменты. Тебе приказывает царь…

Через много лет Беренис будет вспоминать день, когда увидела Симеона Бенгамалиеля в первый раз. Иногда воспоминания вызовут улыбку, а иногда и слезы. Тогда все только начиналось. А до того момента существовали лишь бессмысленность существования и боль. В тот день она лежала в своей постели и знала, что умирает. В комнате было темно, душу обволакивал еще больший мрак. Ее уже не было в этом мире. Она одинока и проваливается в яму, из которой не выбраться, и с каждым днем все глубже, с каждым днем ее охватывало все большее безразличие. Ей было все равно. Руки казались Беренис источником смерти. К чему бы она ни прикасалась, о чем бы ни заботилась – умирало. И она умирала тоже.

Только уж очень долго длился этот процесс.

Она лежала в темноте и ждала смерти. Но тут вмешались некие силы. Все началось с потока света. Чем сильнее Беренис сжимала веки, тем ярче становился свет, сопровождавшийся странными звуками.

Стоило ей открыть глаза, как она увидела в комнате мужчину. Очень высокого, плечистого, в сандалиях, белых полотняных штанах и белой куртке без рукавов. То был безумец, делающий свое дело упорно. Он срывал на пол прекрасные бесценные шторы из пурпурного холста с полосами из шерсти, украшенные золотом и серебром, тяжелые, как железо, расшитые блестками, отражающими солнечный свет при движении ветра. И эти шторы он безжалостно срывал с опор, полосовал, когда они не поддавались, большими сильными руками и отбрасывал в сторону. Покончив со шторами, он набросился на висевшие за ними жалюзи, искусно сплетенные из тростника. Их он тоже не пощадил, впуская в комнату мощные потоки желтого света.

Беренис на самом деле умирала, а умирающим нет дела до гардин и жалюзи. Но как царица Калки и первая царевна евреев она возмутилась нетерпимым проявлением lese majeste[2]. Слабая и обессиленная, она собрала всю силу своей воли, встала и приказала этому умалишенному прекратить свое безумство. Тот не обратил на нее ни малейшего внимания. Теперь он был занят уничтожением портьер, отгораживающих ее спальню от гостиной. Портьеры свисали с мощного медного стержня, вставленного над дверным проемом. Безумец согнул медный стержень, и он рухнул вниз с диким грохотом.